Подарок из прошлого - Екатерина Алексеевна Каретникова

– Псих! – выкрикнул тот, кто вёл обратный отсчёт. – Псих ненормальный!

В голосе почему-то явственно звенели слёзы. Лис успел удивиться на лету, а потом падение прервалось, и он перестал соображать окончательно.

Лежал головой на нижней ступеньке и смотрел на то, во что превратилась его гитара.

Если бы он сумел, то, наверное, завыл. Но в горле было так сухо и терпко, что ни один звук не мог прорваться наружу. И Лис молчал. Молчал и больше ничего.

Глава вторая

Гришка. 1944 год

Не было ничего. Ничего, кроме снега, ветра и влажного шерстяного платка, наползающего на глаза. Из-за него Гришка видел только утоптанную чужими валенками дорогу и юбку матери, медленно шагающей впереди.

Концы платка, завязанные тугим узлом на спине, мешали дышать. Правда, может, дело было не в них, а в том, что Гришка устал до тошноты, ноги разъезжались на скользком насте и морозный ветер бросал в лицо горсти колючих снежинок. Может быть, это ветер не давал как следует вздохнуть. Или усталость. Или снежинки. Но Гришке казалось, что платок мучает больше всего. Он его ненавидел. Ненавидел так, что решил избавиться непременно. Вот только зима закончится.

Зимой Гришка уничтожить платок не мог. Потому что мать заметила бы это в тот же день или на следующий. Она, скорее всего, даже не ругала бы Гришку. В последнее время она вообще разучилась ругаться. Мать посмотрела бы покрасневшими слезящимися глазами и отвернулась. А потом не говорила бы Гришке ни слова несколько дней.

Это очень страшно, когда с тобой так долго не разговаривают. Страшнее даже, чем когда кричат или хлопают по затылку скрученной в трубку газетой.

Вообще-то газетой Гришку никто по затылку не бил. Но он видел, как отец Мишки Фролова замахнулся на сына, когда тот заныл, что не будет нянчить годовалую сестрёнку, а пойдёт с ребятами на горку. Отец только замахнулся, не ударил. Но Мишка сразу сник и поплёлся к сестрёнкиной кроватке.

Мишка был лучшим другом. И единственным. Он делился с Гришкой хлебом и сливочным маслом. От этого масла их обоих подташнивало. Но больше-то всё равно ничего не было, а есть хотелось так, что кишки скручивались в тугие жгуты и слюни закипали во рту.

Мишкин отец работал на маслозаводе. И Мишкина мать. И почти все, кто остался в посёлке и мог работать. Кроме Гришкиной мамы. Она бы тоже устроилась на маслозавод, если бы её взяли. Ведь там давали паёк. И масло, и обрат[1]. Но её почему-то не взяли. Только изредка, когда требовались лишние руки, начальник второго цеха заглядывал вечером на их двор и коротко цедил:

– Ангелина, выходи!

На следующий день мать вскакивала ни свет ни заря и убегала. Гришка оставался один – сам себе хозяин. Чистил картошку, подметал комнату, даже кулеш[2] как-то раз сварил, когда мать оставила две горсти пшена и кусочек сала. Хороший был кулеш, нажористый. Только мать потом ворчала, что пшена можно было бы и поменьше положить, а воды налить – побольше.

Гришка, чем хозяйствовать, лучше бы к ребятам сбегал, но к февралю у него развалились валенки. Мать за голову схватилась, увидев серые ошмётки войлока. Собрала что-то в узелок и пошла к Митричу, который валенки валял. Вернулась скоро. Вещички из узелка назад в комод сунула, слёзы вытерла и бросила Гришке на колени свёрток.

– Носи! Пожалел Митрич тебя, сироту. Даром отдал.

– Я не сирота! – возмутился Гришка. – Папа вернётся! Он обещал!

Мать горько усмехнулась.

– И не буду я эти валенки носить! – пробурчал Гришка. – Мне подачки не нужны. Папа мне сапоги купит. Хромовые.

– Ишь, гордый! – вздохнула мать. – Весь в отца. Подачки ему не нужны. А ходить босиком по снегу будешь?

Гришка почувствовал, что его будто волна подхватила.

– Пусть босиком! – прокричал он. – Или вообще не буду.

Вообще не выходить не получилось. Школу никто не отменял, и снег во дворе чистить кроме Гришки было некому. Но он решил твёрдо – будет те валенки надевать только при крайней необходимости. А весной вернёт их Митричу почти новыми. Чтобы тот не думал, чего не надо, и Гришку не жалел.

Про отца Гришка знал точно – вернётся. Не может не вернуться. За все свои одиннадцать лет Гришка ни разу не слышал, чтобы отец что-то пообещал и не выполнил. Если не был уверен – не обещал, говорил: «Посмотрим». А про то, что вернётся, сказал точно.

Зря мать сомневалась. Хотя, конечно, ей было тяжко. Когда почтальон принёс письмо, в котором чёрным по белому значилось, что отец пропал без вести, она будто онемела. И глаза у неё стали тусклыми, и в волосы серебряные нитки вплелись.

Им перестали платить по отцовскому аттестату, и с продуктами стало совсем туго. Мать ходила в соседнее село, меняла какие-то вещи на муку и картошку. Гришка удивлялся, что у неё ещё что-то осталось.

Они приехали в этот посёлок в первые дни войны. Собирались спешно, вещей взяли мало. Из игрушек Гришке разрешили забрать с собой только старого медведя. Медведь был с кривыми лапами и вытертой до лысин плюшевой шерстью. Зато самый любимый. Гришка спал с ним, когда был маленьким, и даже теперь разговаривал с медведем, когда мать долго не возвращалась и на душе скребли кошки. С теми кошками медведь справлялся легко. Стоило ему посмотреть глазами-бусинками, и Гришке становилось веселей.

В этот посёлок командировали отца, поэтому семья и переехала. Но уже через месяц его вызвали в Москву. Без семьи. Гришка толком не понял почему. Вроде бы в какую-то школу. Отец уехал, а они с матерью остались. В чужом посёлке. В чужом доме, притулившемся у восточной окраины. Этот дом к февралю заносило по самую крышу.

Гришка мечтал, что отец вызовет их в Москву. Но он не вызвал и в посёлок не вернулся. Написал, что уходит на фронт, что вернётся непременно, а пока пусть Гришка остаётся за хозяина, бережёт мать и не куролесит. Гришка честно не куролесил. Ну почти.

А от отца больше писем не было.

С тех пор прошло три года, но Гришка не верил, что отец погиб. И мать, Гришка точно знал, не верила. Она иногда по вечерам, когда думала, что Гришка спит, даже разговаривала с отцом. Первый раз услышав, Гришка испугался, а потом ничего, привык.

Гришка вздохнул, облизал пересохшие губы и прибавил шаг.

Снег под ногами стал желтоватым. Это значило только одно