Заяц в море. Рассказы о Северной Камчатке - Николай Васильевич Семченко

А потом я узнал, что евражки – это зверьки такие. Рыжеватые евражки (а попросту говоря, суслики) живут на сопках среди камней в глубоких норах. Они, правда, намного крупнее материковых сусликов.

Зверьки эти невероятно любопытны. Завидев или услышав, к примеру, человека, они становятся столбиками у входа в норки и, вытягивая головы, разглядывают пришельца. Передние лапки у них при этом лежат на животиках полусогнутыми. Любопытствуя, они непрестанно что-то свистят друг другу. Может быть, обмениваются впечатлениями по поводу увиденного?

К ним можно подойти почти вплотную, если двигаться потихоньку. Но и скрывшись в норку, евражка через несколько секунд снова высунет наружу свою добродушную усатую мордочку и опять начнёт тихонько посвистывать. Отойдёшь подальше, смотришь: суслик снова стоит столбиком у входа в своё жилище.

Доверчивых евражек звери покрупнее и понахальнее почти не трогают, и есть в этом свой смысл. Для них камчатский суслик – даровой работник. В недолгое камчатское лето он запасает орехи на зиму. Труд этот нелёгкий: нужно достать с веток стланика почти игрушечные шишки, вышелушить оттуда орешки-невелички, потом аккуратно уложить их зерно к зерну в подземных хранилищах. На эти запасы и покушается в голодное время медведь, да и белка не зазевается, если подвернется случай попасть в евражечьи закрома. Нередко в отсутствие хозяина кладовую разворовывает его полосатый собрат – бурундук. В стародавние времена, рассказывают, и «олённые люди» (коряки) грабили евражек. Считалось, что орехи, собранные ими, крупнее, вкуснее и полезнее для здоровья.

Евражку легко приручить. Однажды мы заехали по Пенжине далеко вверх, в места глухие, безлюдные. Быстро темнело, и, наскоро поставив палатку и отужинав, мы легли спать, чтобы с зарёй начать рыбалку.

Утром я проснулся первым. Брезент провис, по нему мерно стучал дождь. Выглянув наружу, сразу увидел: почти у самого входа в палатку стоит столбиком евражка, в передних лапках держит кусок хлеба (очевидно, забытый нами накануне) и быстро-быстро жуёт его.

Увидев меня, суслик юркнул в траву, через минуту-другую снова появился и, с презрительным видом отряхиваясь от росы, стал пристально разглядывать нарушителя своего спокойствия. Я бросил ему нашедшуюся в кармане галету. Свистнув, зверёк мигом опустился на все четыре лапки, сделал шаг, остановился, поднялся, поглядел – и опять на четвереньки. Так и добрался до галеты. Любопытно ведь, что это такое ему бросили!

Так день за днём мы приучали евражку брать пищу из наших рук. Еду она даже клянчила. Встанет на задние лапки – и ну сердито цвиркать!

За пять дней мы так привыкли друг к другу, что жалко было оставлять евражку одну на острове. Потом туда ездили наши друзья и друзья наших друзей, и все они говорили, что тоже подружились с милым любопытным зверьком.

Заяц в море

На просторах Пенжинской губы, которая представляет собой огромное водное пространство, вклинившееся в сушу на триста километров, как-то боязно путешествовать на лодке: вдруг случится прилив? Дело в том, что приливы и отливы в этих местах – интересное и красивое явление. Хорошо за ними наблюдать в тихую погоду. Прибрежная полоса незаметно оказывается под водой, которая наступает медленно, но неотвратимо. Море становится неспокойным. И кажется, что волны всё выше и выше поднимаются над ним. Иногда они достигают высоты в тринадцать метров – подобного нигде на Тихом океане нет. Как же тут не бояться, отправляясь в путешествие по Пенжинской губе?

Часто встречаются здесь и кекуры – островерхие большие камни. Они как сигнал лодочнику: здесь мель и подводные камни, будь осторожен! Ориентируясь по ним, можно беспрепятственно добраться до удивительного острова Аппапель. С ходу пройти сюда на моторной лодке не очень-то легко, кругом отмели. Нам обычно удавалось высадиться только с западной стороны Аппапеля.

Интересен этот остров своими птичьими базарами. Птицы сидят рядами на каменных выступах скал и, словно торгуясь о чём-то, беспрестанно кричат, волнуются, спорят друг с другом. Появление людей вызывает здесь великий переполох. Чайки с пронзительными криками носятся над самой вашей головой, а маленькие сероватые мартыны, нахальные и отчаянные водоплавающие птицы, пикируют прямо на человека и лишь в каком-то сантиметре от его лица взмывают вверх. Очень это неприятно, скажу прямо.

Если птицы всё-таки скоро привыкают к людям, то этого не скажешь о тюленях – нерпах и лахтаках. Они очень осторожные, долго не решаются взобраться на свои лежбища. Плавая и ныряя у берегов, лахтаки во все глаза смотрят на пришельцев. Эти звери – одни из самых крупных ластоногих. Верхняя губа у них раздвоена, и поэтому зовут их морскими зайцами. Впрочем, ещё и потому, что, как и наш сухопутный косой, лахтаки очень боязливы. Малейшее резкое движение, незнакомый запах обращают их в паническое бегство.

С нами была милая женщина Оля. Она знала, как приручить лахтаков. Оля включала магнитофон с песней Аллы Пугачёвой «Бубен шамана», и звери потихоньку, словно заворожённые, выбирались на берег и вскоре как ни в чём не бывало лежали под горячим летним солнцем, млея от жары и весёлой музыки. Морские зайцы не любили почему-то классические произведения, и сколько мы ни пытались, так и не приучили их к Баху и Шопену.

Лахтаки скоро привыкли к нам и разрешали подходить к себе на пять-десять метров. Однажды я нечаянно подслушал Олин разговор с одним из них.

– Какой ты красивый, губастик, – говорила Оля, пододвигаясь к нему. – И усы у тебя пушистые и невозможно роскошные…

Лахтак глядел на неё весёлыми глазами.

– Ну не бойся меня, пожалуйста! Я тебя только поглажу, ладно?

Лахтак насторожился и, фыркнув, показал свои зубы.

– Ух ты, какой сердитый! – продолжала Оля. – У тебя щетинка вон какая серенькая, мягкая, наверное. Ну не убегай!

Лахтак бултыхнулся в воду.

– Заяц и есть заяц! – сердито сказала Оля. – Разве я похожа на лису? Тем более на морскую…

Но заяц был уже далеко в море, которое для него – всегда спасение от неожиданностей суши. Улепётывая от нас, лахтаки очень походили на косых: бросались из стороны в сторону, петляли, словно хотели запутать свои следы. Откуда им, глупым,