ЖИЗНЬ ЖЕ... - Александр Васильевич Етоев

- Любишь ни за что, ненавидишь за всё, - говорила Верочка бородачу слева. -Я об своего Германа... Германа моего помнишь? - это Верочка спросила у Славика. Тот кивнул, хотя знать не знал никакого Германа и ведать о нём не ведал. - Я об голову Германа гитару тогда разбила... - Она всплакнула на полсекунды, жалея то ли гитару, то ли неизвестного Германа, потом сказала захмелевшему Малкину: - Чего скучаем, наливай, лодочник.

Малкин плеснул всем виски.

В эркере шевельнулся Хренов. Славик со стаканом в руке осторожно обошёл стол и устроился на корточках возле Хренова. Тот повел сливовидным носом, облизнулся и приоткрыл глаза.

- Это кто? - спросил он Славика по-японски.

Славик постучал по стеклу. Хренов сказал «Ага» и губами потянулся к стакану. Славик сдвинул в сторону руку, и снулый Хренов завалился вперёд.

- Хватит над товарищем измываться, - укорила Славика Верочка, тоже встала и подошла к ним. - Хренов, ты как, созрел? Ты ж меня любить обещал всю ночь, а сам нажрался, как дядя Вася хренов. - Она тоже опустилась на корточки. - Про любовь, настурции, про девушек в сиреневых шляпах кто сегодня плёл на поминках? Ладно, Хренов, так и быть, дрыхни. - Верочка подмигнула Славику и выудила из кармана у Хренова чёрную потёртую Nokia. - На, звони своей рыжекудрой бестии. Я же вижу, для чего ты сюда примчался. - Она нащёлкала нужный номер и сунула телефон Славику.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», - ответила ему Nokia Хренова.

Славик пожал плечами, позвонил ещё пару раз, но номер рыжей не отвечал. Он забил его к себе в телефон и вместо имени записал: «Жар-птица». Потом вернул чужой телефон хозяину.

Все уже, похоже, устали и от выпитого только тупели, впрочем, продолжали шутить, особенно бородатые незнакомцы, Гавриил и Михаил («Как архангелы» - так они представились Славику), - наверное, чтобы угодить Верочке.

- Женщина - это миф, - говорил бородатый справа. - Предлагаю выпить за миф.

- За миф во всём мифе, - поддержал его бородатый слева.

Кто из них был Гавриил, а кто Михаил - это Славик позабыл сразу же, как только они друг другу представились и для знакомства пожали руки. Да какое ему, в сущности, дело - бритый бородатому не товарищ.

Малкин пить за миф отказался. Он сказал, уставившись на Верочку волооко:

- Если посмотреть на женщину выше пояса, то самое интересное у неё спереди. Если посмотреть ниже пояса - то интересное у неё с обеих сторон. А пить за миф я не буду. Я буду пить за живых людей.

- Ты меня ещё в разрезе представь, - рассмеялась на это Верочка не совсем натуральным смехом.

- Гы, в разрезе, а что, неплохо, - сказал бородатый справа и мутным глазом скользнул по Славику.

Славик сидел напротив, и ему вдруг сделалось худо от этого скользящего взгляда, как будто ему задели какой-то важный и чувствительный нерв. И пришла отчего-то мысль, уже слышанная где-то когда-то: люди - не хищники, люди - падальщики. Хищники убивают сами и питаются свежим мясом. Падальщики питаются падалью, мясом, уже подпорченным, уже несвежим, с запахом и гнильцой. Кладут его для верности в холодильник, чтобы окончательно не протухло, а потом достают и пользуются - вот тебе и венец природы.

И как-то это связалось с теми, что сидели сейчас напротив, лицами прижимаясь к Верочке и мороча её пьяную голову. Поэтому Славик встал, навис плечами над закусками и бутылками и резким движением рук схватил падальщиков за их жёсткие бороды. Затем дёрнул их на себя и, когда головы Гавриила и Михаила не по-архангельски замолотили глазами, повернул их лбами друг к другу и сдвинул вместе с весёлым стуком.

Вот тогда и зазвонил телефон. Далеко - в кармане у Хренова. Славик понял, это была Жар-птица, но удар, пришедшийся ему вскользь, разделил её и его на превратившиеся в вечность минуты.

В стену долбанула бутылка. Визг обалдевшей Верочки и японская матерщина Хренова соединились с хрустальным звоном летучего бутылочного стекла. Архангелы кружили над ним, дуя в трубы и сверкая мечами.

- Ну-ка, суки, отошли на три метра! - рявкнул Славик в их заросшие лица.

Трубы смолкли, мечи померкли. Ну ещё бы им не померкнуть, когда над ними, как над блокадным городом, зависла, устрашая и обездвиживая, смерть, зажатая в железную оболочку.

«Бомба = Любовь». Славику вдруг сделалось весело. Не выпуская из руки бомбу, он нащупал другой, свободной, тёплую лодочку телефона, достал его и нажал на вызов.

- Привет, Жар-птица, это я, помнишь? Может, встретимся... если хочешь?

В трубке сперва молчали. Потом раздался тихий смешок. Славик вслушивался памятью в Павловск, вспоминая тот давний смех, от которого смеялись деревья и кувыркались в воздухе воробьи.

- Не разочаруешься? - ответила трубка. - Сколько лет прошло с того Павловска?

Славик подсчитал: тридцать пять.

- Может, лучше сразу? Как бомба? - Голос в телефоне стал глух.

- Что «как бомба»? - не понял Славик и подумал: «Какая бомба?»

Потом взгляд его упёрся в неё, в этот адский факел без пламени, вознесённый над присмиревшим миром и выжидающий, как чеховское ружье, приказа режиссёра за сценой.

Он спросил:

- Откуда тебе известно?

- А ты вспомни, - сказала трубка. - Тебе она нужнее, чем мне.

И он вспомнил. Это был он. Тот парень, оравший под каруселью, что всё нормально, что потерпите, мол, пока он что-то там на что-то там не заменит. Славик ведь подошёл к нему, уже после, проблевавшись и освежившись: кривой рот, ржавчина на виске, какие-то невнятные объяснения. Да, конечно, это был он, тот сухой в кафе на Васильевском, связавший его, сегодняшнего, с осенью того далёкого года. Карусель, не прекращая движение, растянувшееся на годы вперёд, снова перевернула Славика поседевшей головой вниз.

«А любовь? - подумал вдруг Славик. -Я любил тебя, я ждал тебя, я нашёл тебя».

Голос в трубке сказал ему:

- Любовь - бомба. Она, как смерть. Раз взяла, уже не отпустит.

СМОТРИТЕЛЬ МАЯКА

В «Маяке" хорошо всегда, и водка здесь дешёвая, и закуска. И всякие советские артефакты тешат взгляд со стен, с подоконников, отовсюду - крашенный под бронзу бюст Ленина, передовица газеты «Правда». вправленная в рамочку под стекло, пишмашинка «Ундервуд» образца двадцать четвёртого года с русским шрифтом, пыльной кареткой и навсегда запавшей клавишей