ЖИЗНЬ ЖЕ... - Александр Васильевич Етоев

class="p1">- Ладно, что уж, - сказал я мягко, собственной пристыженный совестью. Ну действительно, стол ведь общий, и ведёт он себя вроде бы не по-хамски. А я - в бутылку, как уличный скандалист. - Лист петрушки, с вашего позволения. - Я культурно подцепил лист петрушки и интеллигентно отправил в рот. С детства ненавижу петрушку, но в жертву совести сожрёшь что угодно.

Он заулыбался, как на эстраде скалит зубы профессиональный конферансье. И вдруг сказал, протянув мне руку:

- Туев.

- Простите, как? - Я и вправду не расслышал из-за петрушки.

- Туев. Это моя фамилия. Я поэт. - Он скромно потупился. - Вы берите, не стесняйтесь, берите. Если надо, я закажу ещё. Гонорар вот заплатили, гуляю. Могу себе сегодня позволить. - Он придвинул ко мне тарелку.

- Не бывает поэтов с такой фамилией, - почему-то заупрямился я, хотя подумал: «Почему бы и нет? Поэт Тряпкии вроде бы существует... существовал...» - Додумать он мне не дал.

- Не бывает, но я исключение. - Он уже наливал мне водку из бутылки, возникшей невесть откуда. - Песню слышали? Про маяк? Это я её сочинил.

Меня как по голове стукнули.

- Это же про меня песня, - удивленно ответил я. - Это ж я на маяк собрался... не получилось... но это же про меня?

- Про тебя, - легко согласился он, - почему же не про тебя? Давай, за то, чтобы мечты не сбывались!

Я сначала выпил, потом подумал, а когда подумал, спросил:

- То есть как это «чтобы мечты не сбывались»?

Он проткнул вилкой бифштекс по-венски и вручил эту конструкцию мне. Я послушно принял подарок, скромно от него откусил и бережно возвратил владельцу. Поэт-песенник откусил тоже. И сказал:

- Ну, как бы это сказать... - Потом помялся, дожевал недожёванное, опять помялся и заёрзал на стуле. - Я вообще-то ангел, если на то пошло. Твой хранитель вообще-то я.

- Ну-ка встань, - сказал я ему. А когда он встал, я продолжил: - Да ты сам-то понял, что ты сказал? Ангел, блин, мой хранитель! Супер! С таким ростом, как у тебя? Метр с панамой, если не с тюбетейкой?! С таким пузом? С такой фамилией? Раз назвался поэтом-песенником, им и оставайся, а не свисти. Ангел гонорары не получает.

- Ты не веришь, - усмехнулся он. - Понимаю, в это трудно поверить. Но я действительно и поэт, и ангел, и гонорар получил - всё правда.

- То есть ангелы, когда не при Боге, подрабатывают куплетами?

- Но ведь песня тебе понравилась. Ты же сам только что мне сказал, что песня написана про тебя.

- Я сказал, но при чём здесь ты?

- Так ведь я её сочинил.

- Хорошо, допустим, я верю. Сочинил, хорошая песня. Но при чём здесь мои мечты? Почему они не должны сбываться?

Он опять налил из бутылки - стакан мне и половину себе. И посмотрел на меня внимательно.

- Я уволен, - сказал он весело. - И гонорар я получил не за песни. Меня турнули с небес на землю - за профессиональную непригодность.

Я поспешно опустошил стакан. Налил себе ещё из его бутылки. Снова выпил, опять до дна. И спросил, паля его взглядом:

- А я как же? Я теперь без охраны? В смысле без небесного покровителя? То есть вас... то есть тебя?

Он пожал плечами:

- Ну да. - Потом хваткой своей десницей ущипнул меня за пуговицу на рубашке. - Ты не бойся, ты разве один такой? Сейчас с ангелами только одни младенцы. И алкоголики... - Он потянулся к водке. - Давай за нас! За тебя, за меня - за нас. Я старался, и ты старался. Помнишь Анну?

Как мне не помнить Анну! Я увёл её у Кости Кота. Кот потом попал под машину. Ранним утром переходил Литейный, пять часов, весна, тишина, безлюдье. Он и шёл, наверное, думая о весне, когда с Чуковского вдруг вывернул джип и в секунду вышиб его из жизни. Это мне рассказывали знакомые, я уже с Котом не общался, не знаю даже, как его хоронили, была ли Анна, скорее всего, навряд ли, после меня она снова вернулась к Косте, добрый Кот, конечно, её простил, и жили они мирно и счастливо, пока Анну в который раз не похитил очередной гусар.

- А что Анна? Почему ты про неё спрашиваешь?

Я смутился, потому что припомнил ясно, как встречаю её летом, в июле, тоже утро и тоже раннее, остановка, пустырь, кусты, пыльные деревья по кромке трассы, молчаливый Комендантский аэродром, он в то время голый, без новостроек, и, не выдерживая пульсирующего желания, мы бросаемся в разросшуюся траву и тонем, тонем, утопаем друг в друге... а после слышим булькающий смешок, мгновенно гаснущий в шуме травы и ветра. Рядом никого нет, даже на остановке пусто. «Показалось», - говорит Анна. «Невидимка, - отвечаю я ей. - Намекает, что пора сматываться». - «Ни за что», - говорит она и запечатывает мои губы своими.

Он за нами наблюдал сверху.

Мне не хочется смотреть на него и очень хочется ударить ему по морде. Или что у этой братии? Лик? Морда только у зверя и человека? Значит, хочется ударить ему по лику. Я смотрю на соседний столик. Там компания нетрезвых людей. Один грустный, носом уткнулся в водку. Поднимает свой нос над водкой и говорит, как будто стихи читает: «Улетела сегодня в Кёльн». Его не слушают, им это не интересно. Один из них, из нетрезвых, трезвый. Он ест гречневую кашу с грибами и листает учебник Бонк. Сбоку на них щурится Ленин с фотографии на белой стене. Фотография в красной рамке из недорогого багета,

- Почему я спрашиваю про Анну? Потому что это моя работа. Была. Ты ведь думал, она - маяк, а быть может, и сейчас думаешь. А она была только спичка, которая сгорает дотла и остаётся всего лишь немного гари. Ты представь себя в темноте, и ты хочешь из неё выбраться, и вдруг вспыхивает перед глазами спичка, ослепляет тебя на время, и ты влюбляешься в этот свет, потому что думаешь - он единственный. Но он гаснет, и темнота возвращается до следующей короткой вспышки. Это не любовь - ослепление. Это не маяк, это - морок. А единственный свет - другой...

- Говоришь, профессиональная непригодность? А может, тебя скинули не за это? Или