ЖИЗНЬ ЖЕ... - Александр Васильевич Етоев

с буквой «X» и много чего другого. Мне, человеку прежнему; свыкшемуся с такими реалиями и с трудом умеющему вписаться в современный жизненный обиход, нравится здесь бывать. И люди все в «Маяке» тихие, шумные сюда не заходят. Шумные - это Ржевка-Пороховые, подальше от культурного центра, а если даже и в центре, то, скорее всего, на Лиговке, где когда-то заправляли чубаровцы, если кто-то о таких ещё помнит.

Я хожу в «Маяк» потому, что мечта у меня была - давно, в моей шумной юности, - сбежать из города на маяк. Романтик я был тогда, Стивенсона читал, Киплинга, Александра Межирова. Если честно, я их и сейчас перечитываю, только не говорю никому, чтобы не обвинили в инфантилизме. На маяк я никуда не сбежал, хотя предложения были, - во-первых, женился я по любви и страсти, во-вторых, курсы надо было кончать какие-то, чтобы управлять маяком, чтобы корабли не убились, чтобы жёны моряцкие вдовами не стали из-за меня, а дети - сиротами. Только всё равно это в прошлом.

В настоящем - сижу я в «Маяке», думу думаю, хватит ли ещё граммов на двести «Беленькой». Про маяк, куда я так и не смог сбежать, мыслей нет уже, испарились. Тут какой-то тенорок сиплый, он сидел в компании у окна, вдруг запел, брякая себе на гитарке. Хреновато, надо сказать, брякая, я когда-то брякал повеселее.

Вообще-то я терпеть не могу, когда в мой внутренний космос проникают посторонние звуки, особенно если я сосредоточен на важной теме. А тут - тенорок, гитарка... Это всё равно как в кинозале во время фильма кто-то начинает сморкаться или разговаривать по мобильнику. Мысли сбились, я был вынужден терпеливо слушать.

- Трясутся царства и народы, - сипел тенор, лохматя струны, - погода портится, а я б...

Мне это его «а я б» понравилось. Я стал слушать дальше.

- Собрал в дорогу бутерброды, и я б уехал на маяк, - продолжал он.

«Это что же, про меня, что ли? Это ж я хотел на маяк уехать».

Я удивился.

- Я понимаю, там не просто, - пел дальше сиплоголосый, - у друга не займёшь трояк...

«Подойти, может, спросить, про кого она, эта песня? - подумал я вдруг. - Хотя мало ли на свете романтиков, пока их жизнь трактор не переехал».

Я вздохнул и решил не спрашивать.

- Но это ж ведь не просто остров, не просто остров, а маяк, - пел человек с гитарой.

Я загрустил, а он продолжал с надрывом, изматывая мне душу.

Там не просверлят уши свистом,

Там постовых ни одного,

И там не страшен телевизор

И тот, кто смотрит из него...

- Эй, хорош там скулить, - раздался голос из-за столика у стены. Говорил какой-то бритый урод с отливающей зеленцой лысиной. - Я тут с дамой кроссворд разгадываю.

Человек с гитарой замолк. Песня кончилась, что было дальше - не знаю. Не подходить же к чужой компании, портить людям праздник из-за своей настырности. Тем более что и компания вскорости снялась с якоря и культурно потянулась на выход.

«Но это ж ведь не просто остров, не просто остров, а маяк», - повторил я слова куплета.

Стало грустно. На двести граммов не хватило десятки. «У друга не займешь трояк», - усмехнулся я. Ещё подумал: «Были же времена, на три рубля можно было купить поллитру, и еще на сырок останется, это если "Московская", по два восемьдесят семь бутылка».

Хватало на сто пятьдесят. И на бутерброд с сыром. Я допил в стакане, что оставалось. Запил томатом. Взял салфетку, написал на ней карандашом «ЗАНЯТО», положил на стол, застолбил, так сказать, место. Подошёл к стойке, взял, что хотел, вернулся.

За столом на соседнем стуле в дециметре от салфетки с запиской сидел мелкий и невзрачный субъект и улыбался мне невинной улыбкой.

«Вот ведь гадство, - я выругался не вслух, - твоей мудацкой улыбки мне только и не хватало!»

Не кивнув на его улыбку, я молча оседлал стул, поставил стаканчик с водкой и блюдце с бутербродом перед собой, перевернул салфетку надписью вниз, отпил водки ровно на треть стакана и заел её бутербродом.

- Поститесь?

Чтобы сделать вид, что не слышу, я нарочно сунулся в телефон и принялся вяло перебирать забитые в его памяти номера.

- А я вот позволяю себе, - сказал он, и я увидел, что на столе перед незваным соседом в широком и ёмком блюде каких только разносолов нет. И пахучий бифштекс по-венски, обложенный кустиками петрушки, и нарезанная тоненько буженина, и лоснящиеся колёсики колбасы, и ещё что-то яркое и мясное, устроившееся поближе к соуснице.

Мой унылый бутерброд с сыром одиноко скучал на блюдце, стыдясь бросить хоть четверть взгляда на такое откровенное сибаритство.

Да, был пост - чуть не забыл. Успенский, краткий, но всё же пост. Я вообще-то человек не постящийся, мне что пост, что не пост - едино. Я ж и в городе живу, как в лесу, и молюсь, коли молюсь, колесу. Поэтому на его «Поститесь?» отреагировал холодным молчанием.

- Поститься нужно, - сказал он строго, пронзая вилкой масляную маслину. - Я вот все посты соблюдаю - и Никольский, и Васильевский, и Семёновский, даже малый, Кирилловский, обязательно. Да, пощусь, как не поститься? Поглядите, вон пузо вымахало! А не постясь, разве пузо вправишь?

Я пытался воскресить в голове традиции православной церкви: «Васильевский, Семёновский? Нет, не помню. И существуют ли такие посты? Бог их знает, может, и существуют. Плохо же, однако, я разбираюсь в вере моих отцов».

Я смочил своё горло «Беленькой» и слизнул с бутерброда с сыром выступившую капельку жира. И, решившись, сказал соседу:

- Какой пост? Душа в теле держится на одной прищепке. На одном сыре, можно сказать, вытягиваю. - Я ткнул пальцем в подсохший со всех краёв серо-жёлтый кривоугольник сыра. - А чего, собственно, ты ко мне подсел, коль это не тайна? Какого ляда ты вообще меня учишь жить?! Я не очень-то люблю вот таких любителей лезть мне в душу. Я вообще не люблю товарищей, подсаживающихся к моему столу и жрущих у меня на глазах всякие неправильные закуски.

- Какого? - переспросил сосед. - Никакого, - сказал он честно. - Угощайтесь. - Он придвинул ко мне тарелку. - Не хотите, могу отсесть. Без проблем. - Он слегка привстал.