Завтра утром, за чаем - Сергей Евгеньевич Вольф

«ЧАЙ РУССКИЙ»

и чуть ниже и мельче:

«Рязанская чаеразвесочная фабрика»,

а по самому низу коробки, вокруг:

«ГОСТ 1938-46 МПП РСФСР

ГОСГЛАВДИЕТЧАЙПРОДУКТ,

чистый вес 50 г. Цена чая с чайницей 61 коп.»

— Не нашел, кто это? Вон же, видишь под портретом — «С. Есенин», наш великий Сергей Есенин.

— Бог ты мой! — сказал я. — Да ведь не похож ни капельки.

— Ну, ну, ладно, — сказал папа. — Что за дух противоречия? Я сразу узнал его, к тому же в магазинном каталоге (я попросил отыскать) было ясно написано: «…одно из наиболее точных воспроизведений внешности великого поэта».

— А зачем вообще его засадили на чайную коробку? — спросил я.

— Трудно сказать. Я думаю, что это были в то время первые пробы сил, первые шаги в искусстве рекламы.

— А что, его мало знали? Зачем его рекламировали?

— Дорогой мой, — сказал папа. — Я инженер, занимаюсь пластмассой и не очень-то, к сожалению, разбираюсь во всем этом. Может быть, тогда его знали и недостаточно хорошо, но, скорее всего, это не так, скорее всего — просто наоборот, и рекламировали таким образом не Есенина с помощью чая, а чай с помощью Есенина. Иногда, я даже сам видел в одной коллекции, портреты великих людей помещали на спичках.

— Спички, что ли, рекламировали? — спросил я.

— Не знаю, может быть, в случае со спичками рекламировали как раз именно великих людей. Я же сказал тебе — скорее всего, это были первые опыты в искусстве рекламы. Впрочем, все это неважно.

— Сколько ты заплатил за подарок? — спросил я.

— И не спрашивай. — Он вздохнул. — Даже мама, наверное, будет меня ругать. Вещь дорогая, редкая. Ну, тронулись, время.

Я запустил двигатель, «амфибия» взлетела, и до самого Дворца бракосочетаний, до самого приземления, я вел ее по воздуху очень медленно и плавно.

* * *

У подъезда Дворца стояло под дождем несколько обычных наземных машин и пара «амфибий» типа нашей (черепахи по сравнению с ней, если не забывать про мою приставку); когда я плавно и аккуратно садился, подъехали еще три машины с гостями, слева, чуть в стороне от остальных, стояли две амфибии более высокого класса, одна — Зинченко, другая — не знаю чья. Из второй без плаща, в одном платьице, прямо под дождь выскочила с огромным букетом цветов какая-то длинноногая девчушка и пулей припустила к подъезду. Не знаю почему (ведь думал я о ней все время), но именно в этот момент, когда эта девчушка — плюх! плюх! плюх! — прямо по лужам, в легких туфельках, летела к Дворцу, я остро подумал о Натке: как же это я так позволил себе после болезни замотаться на Аяксе и «Пластике», что так и не сгонял с ней на моей «амфибии», а ведь обещал? Да и не обещал вовсе — я и сам хотел. Мельком я видел ее вчера, буквально на секундочку: мчался на «Пластик»…

— Ты куда?!

— На «Пластик».

— Программа, что ли, запущена — так мчишься.

— Да нет. Совещание. Считают они, мое дело — фантазировать…

— Воображать?

— Представлять!

— А сам предмет-то изучаешь?

— Еще бы! Читаю выше головы!

— Умница!

— За конфеты спасибо!

— Вкусные?

— О!

— Одной не было — заметил?

— Заметил.

— Это я взяла. Не сердись.

— Ерунда, что ты!

— Ну, беги. Махнем на Млечный Путь?

— Млечный Путь?!

— Ну, беги. Скорее бы он все придумал.

— Кто «он»?

— Папа твой.

— Да-а…

— Ну, беги.

* * *

Швейцар Дворца распахнул перед нами большую, легкую, из матового пластика дверь, и возле второй нас встретил пожилой кругленький полный человечек в черном костюме, весь улыбающийся, с коротенькой толстой шеей (как бы без шеи), довольно юркий и быстрый.

— Пожалуйте, дорогие гости, — сказал он, расшаркался и представился, мол, такой-то (не помню, невзрачная какая-то фамилия, типа Пнев) — администратор зала и распорядитель на сегодняшней свадьбе.

Он пропустил нас во вторую дверь, и мы оказались в пустом зале, где справа (я увидел) был гардероб, а слева, вдалеке, огромная раскрытая настежь дверь, возле которой по стойке смирно стояли Юра и его белая невеста с цветами в руках, — вероятно, они встречали гостей. Рядом с ними была невысокая, обычная, но широкая двухстворчатая дверь, на которой после я прочел: «Комната для подарков» и почему-то быстро подумал: «Вот бы мне такую».

Мы с папой разделись, и администратор попросил нас отметиться в книге прибывших на свадьбу.

— Сын Рыжкин и отец Рыжкин! — сказал папа неожиданно очень коряво, будто в механизме речи что-то заело, разладилось.

Администратор поцарапал коротенькой лапкой в книге и, вытянув ее, эту лапку, в сторону распахнутой двери жениха и невесты, сказал торжественно:

— Прошу!

Мигом он умчался встречать других гостей, а мы с папой тронулись через длинный зал в сторону красного Юры (это я заметил чуть позже) и белой Леры (ее имя я узнал через двадцать секунд). Все было действительно так торжественно и, главное, так непонятно и неожиданно, что волновался я (а, собственно, из-за чего?) ужасно.

Почему-то я смотрел, приближаясь, не на Юру, а на невесту; она была вся удивительно белая: белая какая-то воздушная ткань, спадающая с головы на плечи, белое пышное платье, белые цветы в руках, белые туфли и белые, очень светлые волосы.

Мы подошли к ним вплотную, папа, громко загрохотав (я даже вздрогнул), поставил на пол нашу громадину коробку с кастрюлями и сказал каким-то особенным голосом, но на этот раз не коряво, а, наоборот, очень витиевато и… вроде бы изящно:

— От всей души моя супруга, к сожалению, захворавшая и не имеющая удовольствия сделать это лично, и я поздравляем вас в счастливейший день вашей жизни — в день бракосочетания и свадьбы!

После он наклонился и поцеловал руку невесты, а потом зачем-то положил на Юрино плечо свою; я стоял, опустив глаза, и молчал; вдруг меня пронзила мысль, что невесте-то известно, наверное, что я не просто мальчик Митя, а Юрино начальство, — я быстро протянул ей руку и сказал:

— Рыжкин… Митя… поздравляю…

И тут же услышал ее смех и