Девочка, которая полюбила - Мария Михайловна Гербер

Нет ничего приятнее, чем вытащить уставшие стопы из пуантов и размять покрасневшие от напряжения пальцы. А потом надеть спортивные брюки, уютную мягкую водолазку и разношенные кроссовки. Даже не знаю, что мне нравится больше – тренировки, где чувствуешь, как напрягается каждая мышца тела, или эти волшебные двадцать минут в раздевалке, когда ощущаешь такое расслабление, что готов заснуть.

– Не спим! – раздалось вдруг в опасной близости от моего правого уха.

Капитолина Семёновна хлопала в ладоши, будто мы грачи на вишнёвом дереве.

– Чего расселись? Переоделись и кыш отсюда! И не дай вам бог остановиться у той палатки с газировкой! Головы поотворачиваю, если узнаю, что там отовариваетесь!

Со всего курса только нас пятеро не жили в интернате при Академии. Лиза Савушкина ходила домой с Юлей. У них было много общего: жили в соседних кварталах, отмечали дни рождения в мае и задавались так, что смотреть на это было противно.

А я шла с Настей и Аней. Они – миниатюрные, как фарфоровые балеринки из какой-нибудь старинной шкатулки. И я – на голову выше их, гренадёр несчастный. Каждый раз мы демонстративно игнорировали тележку с булочками и лимонадом, где добрая продавщица поливала сахарным сиропом плюшки с корицей. Но что-то внутри меня шептало, что однажды я сломаюсь и слопаю всю эту телегу вместе с продавщицей.

У автобусной остановки Аню каждый день встречала мама с младшим братом, они уезжали в противоположную сторону. Мы с Настей ехали из центра до метро. А дальше наши пути расходились. Она шла несколько минут до клиники, где её отец работал психотерапевтом. Потом они вместе возвращались домой на огромном белом лексусе.

– Ну пока, – Настя приобняла меня за плечи.

– До завтра! – Я чмокнула её в щёку, достала из кармана наушники и спустилась в метро.

Глава 3

Косолапые медведицы

Сегодня меня прилюдно опозорили. Подумаешь какое дело! Не впервой же. Да Капитолина Семёновна ежедневно кого-нибудь грязью поливала. Она – человек настроения. То «девочки мои прекрасные», то «дылды безмозглые», «гусыни» и «медведицы косолапые». Всем доставалось. Даже Юльке. Только вот мне в последнее время будто бы чаще остальных. И, стоя между Юлькой и Лизой, я до конца занятия ощущала на себе их взгляды.

– Катя, ужинать! – позвала мама, и мой желудок радостно отозвался на клич.

– Спасибо, я не голодна, – соврала я.

Вдох-выдох. Ну что страшного – не поужинать? У меня прабабушка блокадница. Я хорошо помню, как она, уже совсем старенькая, хлебные крошки со стола пальцем собирала и на язык. «Вот и поели, – говорила. – В блокаду люди, бывало, и того не видели».

Нет, Катя, никакого тебе ужина, раз уж ты – пончик. Я подошла к шкафу и принялась разглядывать себя в зеркало, которое папа сам вмонтировал в дверь, когда я начала заниматься балетом.

Вот она я, снизу доверху несуразная. И вроде бы не толстая. Наоборот, костлявая. А будто бы всё во мне какое-то чересчур большое. Волосы, руки, ноги – длиннющие, стопы великанские, рост – каланча пожарная! И хотя в балете такое, наоборот, очень ценится, я словно бы не знала, как этим всем пользоваться. Глаза огромные, как у рыбы, даже нос, кажется, длиннее, чем нужно.

«Кому нужно? Носу?» – раздалось в моей голове. Это голос разума. Он иногда пытался раскидать мои загоны, но сегодня ему это сделать не удалось. Посмотрела на себя, и всё во мне закричало: «Не такая! Не подходишь! Пошла прочь!» И эти четыре проклятые килограмма будто повсюду, по всему телу расползлись. Вспомнила слова Капитолины Семёновны:

«Толстеть нельзя, девочки! Жир ведь не в одном месте собирается. Он распределяется по всему организму. И в ногах, и на спине, и даже в мочках ушей».

Выходит, у меня и мочки ушей толще, чем надо!

– Да сколько можно тебя звать? – Дверь открыла мама в фартуке. – Перед зеркалом всё крутишься? Пойдём, надо поесть.

– Мам, как ты не понимаешь, нельзя мне.

Мама вздохнула, вошла в комнату и присела на край кровати.

– Что, совсем-совсем нельзя? – Она нахмурилась.

Я отрицательно покачала головой, глядя на помпоны, пришитые к её тапочкам.

– Кать, ну ты пойми, нельзя в твоём возрасте голодать. Желудок испортишь. С балетом, может, получится, а может, и нет, как знать. Жизнь долгая… А с гастритом намучаешься ещё, по врачам бегать будешь, таблетки глотать… Ты вон на отца посмотри.

– У него гастрит?

Как так вышло, что я впервые об этом услышала?! Совсем ничего, кроме себя и балетного станка, не замечаю.

– Угу, и очень нехороший. В молодости себе желудок посадил и всю жизнь вон мыкается.

Я теперь тоже вздохнула и присела рядом с мамой.

– Кефиру-то тебе хоть можно выпить с ложкой гречки?

– Мам…

– Без соли, без масла, без вообще чего-нибудь. Идём, голодать не разрешаю, – поставила в разговоре точку мама и встала с места.

Папа сидел за столом и наворачивал гречневую кашу с мясной подливкой, периодически отвлекаясь на сканворд.

– Ты чего это, пап? – Я кивнула на газету рядом с тарелкой и приобняла его.

– А, Катюха, привет! Это я решил себя от телефона отучить, – объяснил он, чмокнув меня в плечо. – А то, чуть что, сразу за телефон хватаюсь. Уже как зависимый, вообще без него не могу. Ну куда это годиться, а!

Папа у меня презабавный. То по выходным отучал себя от телевизора, пытался на турник ходить. То после работы отучался на автобусе ездить. Кто-то ему сказал, что в его возрасте надо больше ходить. Так-то оно так. Но он сразу три автобусные остановки прошёл под дождём, вымок до нитки, простудился и махнул на это рукой. От соли, тоже было дело, отучал себя. Ел всё несолёное. Теперь вот от телефона…

– «Жижа ухи», – сказал он и с надеждой посмотрел на нас с мамой.

– Понятия не имею, – пожала мама плечами.

– Эх… Придётся в ответы лезть. Не люблю я так угадывать, но что делать…

Мама налила мне нежирного кефира и положила ложечку гречневой каши в креманку.

– Это что ж за еда такая? – Папа забыл о сканворде и упёрся взглядом в мой ужин.

– Так, Паша, не начинай. Катя сама всё знает, ей сейчас нельзя по-другому, – замахала руками мама. Да мне даже этого нельзя, когда ж они уже поймут?!

– Свет, а я и не начинаю. Я вообще молчу, – папа поджал губы.

Родители напряжённо