Серебряный герб - Корней Иванович Чуковский

– Пей. Холодная! Или, может быть, пива?..

Но я отодвигаю стакан. И тут только вижу, как сильно дрожат мои руки, будто я пронес на плечах трехпудовый мешок.

– Циндилиндер… – говорю я, запинаясь. – Вы знаете его… Юзя Шток…

Глаза у Симоненко становятся круглыми.

– Ворюга! Шарлатан! – кричит он. – Не хочет жить честным трудом. Польстился на чужое добро!

Я смотрю на него с удивлением. «Не дико ли, – думаю я, – что этот “хабарник”, у которого во всем его доме нет ни одного куска сахару, ни одной крошки хлеба, заработанных честным трудом, с такой искренней ненавистью кричит о «ворюге, польстившемся на чужое добро»».

Симоненко между тем успокаивается и говорит своим мягким, доброжелательным голосом:

– По дружбе советую: не суйся ты в это грязное дело. Говорю тебе любя, от души. Потому что… как бы и тебя не притянули к нему… Все знают, что вы с этим… как его?.. Циндилиндером друзья-приятели. Притянут – не вывернешься. Тем более, что ты незаконный… Нет папаши, чтобы за тебя заступиться…

Я, не прощаясь, выбегаю на улицу и сейчас же слышу у себя за спиной тошнотворные звуки трубы.

Нужно спешить на урок, я и так опоздал. Бегу по Базарной, оттуда на Пушкинскую.

«Неужели, – говорю я себе по дороге, – они оба, и Циндилиндер, и Циля, такие гениальные актеры, что могли столько лет притворяться, разыгрывать из себя благородных людей? Стала бы Циля за такие гроши работать с утра до ночи на фабрике «Глузман и Ромм», если бы ее муж был грабитель, всегда имеющий возможность раздобыть для нее и роскошные платья, и золотые часы?»

Когда я пришел на урок и рассказал обо всем, что случилось, Вартану, он без всяких колебаний сказал:

– Это часто бывает. Еще бы! Удалось же такому кровопийце, как Яго, – помните в «Отелло» у Шекспира? – притворяться защитником правды и чести.

Похожий на актера капельдинер Вартан всегда говорил, как на сцене. Он смолоду служил при театре и на своем веку перевидал такое великое множество пьес, что ему было нетрудно припомнить, сколько там выведено лукавых злодеев, скрывающихся под масками честнейших людей.

Да и мне вдруг ни с того ни с сего припомнился матерый разбойник Джон Сильвер из «Острова сокровищ» Стивенсона, злой и коварный пират, искусно притворявшийся перед своими хозяевами, что он служит им верой и правдой.

Глава двадцать пятая

Суд

Воротился я домой только к ужину. Мама уже знала от Маланки, что Циндилиндер и его жена арестованы.

– Подумать только, какие они хитрецы! – сказал я, присаживаясь на кухне к столу. – Притворялись такими святошами, а мы, дураки, им поверили.

Мама помолчала немного и сказала медленно, тихо, без всякой запальчивости, словно взвешивая каждое слово:

– Как ты себе хочешь, а я и сейчас все такая же дура: верю, что они оба невиновны, – и Циля, и он.

– Какая ты странная! – сказала Маруся своим рассудительным и укоризненным голосом, не допускающим никаких возражений. – Подумай сама: разве нашли бы у тебя, например, и зонтик, и шкатулку… И другие вещи мадам Чикуановой, если бы ты не похитила их? Ведь это абсолютно прямые улики, и сомневаться никак невозможно.

– Не знаю, что такое абсолютно, – ответила мама все так же медлительно, – но знаю, что Циндилиндер – не вор.

Однако тот, похожий на Собакевича, тучный судья, пред которым через две-три недели предстали Циндилиндер и Циля, держался другого мнения: он был непоколебимо уверен, что перед ним самые настоящие воры.

Напрасно Циндилиндер доказывал, что в ночь, когда была ограблена квартира мадам Чикуановой, он вместе с Цилей гулял на именинах у Цилиной тетки, где они и остались потом ночевать, судья только усмехнулся презрительно и потребовал от подсудимых, чтобы они не старались обмануть правосудие, а без обиняков сообщили суду, куда они девали золотые вещи мадам Чикуановой, ее бриллианты, серебро и посуду, оцененные в три тысячи триста рублей.

В ответ на это Циля сказала еле слышным, придушенным голосом:

– Убейте, зарежьте меня… А я не… – И тихо заплакала.

(Позже я узнал, что ее сильно избили в участке.)

Циндилиндер с измученным лицом, с потухшими глазами твердил монотонно и вяло, что ни зонтика, ни часов, ни шкатулки он и в глаза не видал, но старый судья, очевидно, привык с давних пор не верить таким заявлениям, так как все воры всегда на суде утверждают, будто они не виноваты ни в чем.

Было похоже, что судья очень куда-то спешит, а ему предстояло осудить за сегодня еще человек десять, не меньше. Он поминутно смотрел на часы и каждому свидетелю отрывисто рявкал:

– Короче, короче!

Одного лишь свидетеля он выслушал с самым серьезным вниманием. Это был Георг Дракондиди, то есть попросту Жора, которого еще так недавно все мы считали глухим. Пополневший, в отличном костюме, Георг Дракондиди поведал суду, что подсудимый тогда-то ограбил на базаре ларек мещанина Корытникова, а тогда‐то очистил дачу вдовы титулярного советника Эрлиха и похитил у потомственного почетного гражданина Пантюшкина все его белье с чердака.

Этого свидетеля судья выслушал с большим уважением. Потом снова посмотрел на часы и встал, чтобы произнести приговор.

Но тут к нему подошел секретарь, молодой человек с университетским значком, и стал торопливо шептать какие‐то слова и показывать какую‐то папку с бумагами. Судья насупился. Но секретарь зашептал еще более настойчиво, вытащил из папки большую бумагу, после чего судья, не скрывая досады, потребовал, чтобы часовые увели подсудимых, так как дело Иосифа Штока и его жены Цецилии Шток, обвиняемых по таким‐то и таким‐то статьям, подлежит подробному доследованию.

Я поспешил на Новорыбную сообщить про сегодняшние события маме, но у нее, как нарочно, разыгралась мигрень.

Мама лежала на диване с изжелта-бледным лицом, с почерневшими веками.

Я начал было рассказывать ей о показаниях Жоры, но Маруся сделала мне знак: «уходи», и я удалился на цыпочках, так как во время мигрени маме было больно от всякого шума.

И должно же было так случиться, что Жору Дракондиди в его великолепном костюме через несколько дней арестовали на Дерибасовской улице в банкирской конторе Юнкерса, где он пытался разменять несколько фальшивых сторублевок. На квартире у него тотчас же сделали обыск и не нашли ничего, но когда в тот же вечер нагрянули к его чернобородому брату в «Заведение искусственных минеральных вод» и хорошенько пошарили в яме, заваленной пустыми бутылками, там на самом дне отыскали целый склад драгоценных вещей, золотых сережек, колец, – и в том числе часики мадам Чикуановой! Оказалось, что Жора – профессиональный грабитель, а его брат Фемистокл, торгующий содовой водой и сиропом, – укрыватель и скупщик краденого. Кроме часиков мадам Чикуановой, в яме были найдены ордена ее покойного мужа, его