Необычайное приключение Патрика - Анна Олеговна Никольская

он учил меня кататься на велосипеде. Дядя сделал его сам – из старых бочонков и ивовых прутиков. Но у меня все никак не получалось – лапы то и дело срывались с педалей, а крылья совсем не держали руль.

– И что сделал ваш дядя?

– Ничего. В тот вечер он не пустил меня домой ночевать. Сказал, до тех пор, пока я не оседлаю велосипед, ноги моей в его доме не будет.

– Но это же бесчеловечно!

– Не знаю, наверное. Зато на следующее утро я уже лихо катался с горы.

– С какой именно горы? – заинтересовался профессор.

– Мы жили на потухшем вулкане. Вернее, на крошечном острове, где много веков назад извергался этот вулкан. Это был замечательный остров – теплый, уютный и абсолютно необитаемый. Его берега были окаймлены кораллами, а воды кишели…

– Необитаемый? – перебил Патрика Спагетти. – Но ведь на острове Маврикий обитает уйма людей!

Патрик Фицджеральд помрачнел. Ему не нравилось, что профессор Спагетти то и дело его перебивает. И вообще, ведет себя так, словно он лучше Патрика разбирается в истории его достославного рода. Еще Великий Флай говорил: люди думают о себе гораздо больше, чем того на самом деле заслуживают. Оказывается, он был прав.

– Ну вот что, нам пора спать, – сказал Додо, вставая.

– Не желаю спать! – заявил Спагетти, как капризный ребенок. – Патрик, поверьте, я очень хочу дослушать вашу историю до конца. Простите, если я был груб и несдержан – это оттого, что я чрезвычайно взбудоражен нашей встречей. Мне кажется, я стою на пороге какого-то грандиозного открытия. И только с вашей помощью, дорогой мой Патрик, я смогу его совершить. Пожалуйста, не лишайте бедного старика такой возможности.

Что-то екнуло в груди у Патрика Фицджеральда. Наверное, в голосе профессора Спагетти он расслышал искренность. Точнее, искренний интерес к своей очень скромной персоне. В голосе собеседника такое расслышишь не часто, согласитесь. Минутку Патрик помешкал, словно собираясь с силами. То, что он решил сделать в следующий момент, было, скорее, порывом, нежели поступком обдуманным. А порывы так трудно давались Додо! И в самых своих смелых мыслях не предполагал Патрик, что однажды совершит такое.

На пару минут он вышел из каюты профессора, а когда вернулся, в лапе у него была зажата толстая тетрадь. Додо протянул ее Теодору.

– «Том первый», – прочитал Спагетти, поправляя на носу очки. – Что это такое?

– Мемуары.

– Простите, что? – изумился профессор.

– Я пишу их с тех самых пор, как ушел дядя Людвиг. Мне показалось, что вам было бы интересно их прочесть. Впрочем… Да нет, что я такое говорю – отдайте! Это полная ерунда.

– И не подумаю! – рассердился Спагетти. – Патрик, это никакая не ерунда! Это… Это же самое драгоценное сокровище в мире! О, Патрик, вы осчастливили старика!

Чего-чего, а такого Патрик никак не ожидал. Все это было выше Патриковых сил. Покраснев с головы до пят, он молча ретировался.

Винегрет с водорослями

На следующий день профессор не вышел на завтрак – как Патрик его не уговаривал. Он заперся у себя в каюте и даже повесил на дверь табличку «Не беспокоить ни под каким предлогом!», которую сделал сам из куска старого пенопласта. Патрик было решил, что Спагетти опять не здоровится. Но дело было в другом.

Профессор читал. Мемуары Додо – последнего из ныне живущих – так захватили его, что ни про какие обеды с ужинами не могло быть и речи. Спагетти читал запоем, не отвлекаясь на отдых и моцион. Сколько свидетельств современников Додо прочел он за свою жизнь – их были сотни! Большинство содержалось в судовых журналах кораблей Голландской Ост-Индской компании, которые причаливали к берегам Маврикия в XVI веке. Однако все они ограничивались скупыми описаниями облика «неуклюжих, уродливых» птиц и гастрономическими рецептами их приготовления. Чего стоит одна из самых ранних записей о дронтах, сделанная в журнале ван Варвейка! При воспоминании о ней профессор Спагетти поморщился.

«Эти птицы – больше, чем наши лебеди, – писал голландец, – с огромной головой, лишь наполовину покрытой кожей, и как бы одетой в капюшон. У них отсутствуют крылья, а на их месте торчат три-четыре темных пера. «Тошнотворными» мы называем их по той причине, что чем дольше их готовить, тем тверже и безвкусней они становятся. Однако брюшко и грудинка у них приятны на вкус и отлично разжевываются».

Профессор, разделивший с Патриком не одну трапезу, часами ведший с ним беседы о предметах сложных и важных, вспоминал теперь о тех кощунственных свидетельствах с содроганием. Между тем, простой и легкий стиль Патрика очаровал Теодора. Ученый буквально влюбился в его книгу. Вернее, рукопись – хотя, признаться, в голове Спагетти она была уже книгой. Грандиозной! Сенсационной! Беспрецедентной! Конечно, тут понадобится глубокая редактура специалиста, и не одного. Ведь с историей, географией и биологией Патрик был знаком лишь поверхностно. Его представления о мире в корне отличались от тех, какими обладало современное человечество. Поэтому повествование его местами было сумбурно, а описания не слишком достоверны. Но ведь Додо был истинное дитя природы, а детям такие вещи прощаются.

Свежесть взгляда – вот что так подкупало Спагетти. На великую историю исчезнувшего с лица земли рода Додо он смотрел теперь совсем другими глазами. И что это была за история!

Прочтя первый том за сутки, профессор перекусил на скорую руку (Патрик подал ему винегрет с горошком и морскими водорослями) и тотчас потребовал продолжения. Сию минуту! Немедленно! Додо понадобилась трехколесная тачка, чтобы перевезти все рукописи в каюту Спагетти. Положа руку на сердце, ему нравился такой живой интерес Теодора к его собственным скромным трудам. В тайне он всегда надеялся, что пишет не в стол, а… В общем, для какого-то, кроме себя. Кого-то особенного, кто поймет его и никогда не осудит. Быть может, Теодор – и есть тот самый человек?

Человек. Это слово пугало и одновременно завораживало Патрика Фицджеральда. Он знал, что от людей следует держаться подальше. Как можно дальше – именно так, по завету дяди Людвига, он и поступал всю свою жизнь. Выуживая профессора из шлюпки, Додо и не подозревал, что спасает жизнь тому, по чьей вине почти вымерли его предки. Патрик знал, что человек – это враг, однако не знал своего врага в лицо. Из книг, доставшихся Патрику по наследству, были изъяты все изображения людей,