Литературный процесс: от реализма к модернизму - Михаил Михайлович Голубков

за человеком иных задач выше земного счастья и положило в основу современной западной цивилизации опасный уклон преклонения перед человеком и его материальными потребностями. За пределами физического благополучия и накопления материальных благ все другие, более тонкие и высокие, особенности и потребности человека остались вне внимания, <…> как если бы человек не имел более высокого смысла жизни».

Современному человеку, русскому или же западноевропейцу, воспитанному на просвещенческих идеалах, определяющих систему его ценностей на протяжении последних трехсот лет, практически невозможно смириться с мыслью, что не его счастье и не счастье человечества является конечной целью существования Вселенной. И в этом смысле неважно, где он рожден и воспитан: советская идеология мало чем отличалась от западной. «Не случайно все словесные клятвы коммунизма, – говорил Солженицын в Гарвардской речи, – вокруг человека с большой буквы и его земного счастья. Как будто уродливое сопоставление – общие черты в миросознании и строе жизни нынешнего Запада и нынешнего Востока! – но такова логика развития материализма».

Но для чего же тогда рожден человек, если не для счастья? Такая постановка вопроса видится Солженицыну глубоко порочной реализацией просвещенческих идей. Многократно упрощенные в литературных лозунгах, эти идеи оборачиваются гибелью личности, обладающей «жалкой идеологией» ««человек создан для счастья», выбиваемой первым ударом нарядчикова дрына» («Архипелаг ГУЛАГ»).

Довод, которым Солженицын опровергает «жалкую идеологию», формулу «человек создан для счастья», прост и очевиден и уходит в бытийную, экзистенциальную сущность миропорядка: «Если бы, как декларировал гуманизм, человек был рожден только для счастья, – он не был бы рожден и для смерти. Но оттого, что он телесно обречен смерти, его земная задача, очевидно, духовней: не захлеб повседневностью, не наилучшие способы добывания благ, а потом веселого проживания их, но несение постоянного и трудного долга, так что весь жизненный путь становится опытом главным образом нравственного возвышения: покинуть жизнь существом более высоким, чем начинал ее».

Видит ли современный человек эту цель в конце своего жизненного пути? Если нет, то причиной тому, по Солженицыну, становится его дезориентация и забвение основных, глубинных, бытийных ценностей, и как результат – утрата истинного смысла жизни.

С гуманистическими идеями связаны и многообразные мифологические представления, выработанные литературой XIX века. Среди них – идеализация народного характера, представления о некой мистически предопределенной правоте народа на любых поворотах истории, уверенность в фатальной истинности народных представлений.

Вероятно, глубокая укорененность этих взглядов, принесенных литературой XIX века, была следствием неудачной попытки заполнить духовный вакуум, образовавшийся в результате забвения «морального наследства христианских веков» и воли Высшего Духа, стоящей над людской жизнью. Но в человеке, даже выделившемся, противопоставившем себя миру, жива потребность ощущения этой воли, понимания Божественного замысла, дающего высшую нравственную оценку деяний личности и нации и придающего смысл индивидуальному и национальному бытию. Общество, потерявшее ощущение Высшего Промысла, направляющего судьбу человека и историю нации, попыталось на это место поставить идеализированный образ Народа, который предстал как хранитель высшей мудрости и понимания национальной судьбы. Истоки этой мифологии – во второй половине прошлого века, и в первую очередь, в революционно-демократической идеологии.

Взгляды Солженицына, выраженные в Гарвардской речи, дают ключ к пониманию вековой распри между народом и интеллигенцией, выразившейся в глубоко ошибочном преклонении интеллигенции перед народом, часто трансформированном в комплекс вины перед ним. Обращение писателя к историческим обстоятельствам начала XX века, разрешившимся гражданской войной, обнаруживает утопизм представлений русской интеллигенции о «народе-богоносце». Следование этому мифу сказывается катастрофически и на судьбах людей, воспитанных в этих представлениях книгами и средой, и на крестьянских судьбах. Трагедии подобного рода исследуются Солженицыным и в десятитомной эпопее «Красное Колесо», и в цикле двухчастных рассказов девяностых годов – «Эго», «На краях», «Абрикосовое варенье».

Один из героев романа Солженицына «В круге первом» Глеб Нержин в момент жизненного перепутья спрашивает себя: для чего же жить всю жизнь? Жить, чтобы жить? Жить, чтобы сохранять благополучие тела? Милое благополучие! Зачем – ты, если ничего, кроме тебя?..

В сущности, герой ставит перед собой важнейший философский вопрос: о смысле жизни. О назначении человека. Понять, как решает его Солженицын, значит, найти ключ к его концепции мира и человека в этом мире. Для этого нужно проанализировать этот роман, осмыслить его сюжетно-композиционные особенности, систему персонажей, жанр, хронотопы, созданные автором.

Один из художественных принципов Солженицына – предельное сжатие художественного времени. Сюжет «Круга…» разворачивается в течение всего лишь трех дней: действие начинается во второй половине дня в субботу 24 декабря 1949 года (кружевные стрелки на часах в МИДовском кабинете государственного советника второго ранга Иннокентия Володина показывали пять минут пятого), а заканчивается во второй половине дня вторника, 27 декабря. Этот принцип временного сжатия объяснен самим Солженицыным. Размышляя о марфинской шарашке, своего рода научно-исследовательском институте, где живут и работают заключенные «враги народа», писатель вспоминал: «Я там жил три года. Описывать эти три года? Вяло, надо уплотнять. Очевидно, страсть к такому уплотнению сидит и во мне, не только в материале. Я уплотнил – там, пишут, четыре дня или даже пять, – ничего подобного, там даже нет трех полных суток, от вечера субботы до дня вторника. Мне потом неуютно, если у меня просторно слишком. Да может быть, и привычка к камерной жизни такова. В романе я не могу, если у меня материал слишком свободно располагается».

Такое сжатие времени предопределяет локализацию романного пространства: основное действие разворачивается на марфинской «шарашке», в спецтюрьме, своеобразном научно-исследовательском институте, но и переносится в другие точки Москвы: в кабинет министра МГБ Абакумова, ночную комнату Сталина, московскую квартиру прокурора Макарыгина на Калужской заставе.

Сжимая как бы под высоким давлением романное время и пространство, Солженицын искал сюжетный узел, который связывал бы людей, встреча которых казалась просто невозможной в силу их принципиально не соотносимого положения в государственной иерархии: заключенных, стоящих на самой ее низшей ступени, и Сталина и министра МГБ Абакумова, занимающих высшие. Между ними располагаются иные персонажи, занимающие промежуточное положение: вольные работники Марфинского научно-исследовательского института, офицеры МГБ, служащие МИДа, представители советской элиты: писатель Галахов, дипломат Володин, три дочери прокурора Макарыгина, золотая молодежь 40–50-х годов.

Солженицын находит такой сюжетный узел. Его завязкой оказывается звонок Иннокентия Володина в американское посольство с сообщением о том, что советский разведчик Георгий Коваль получит в магазине радиодеталей в Нью-Йорке важные технологические подробности производства атомной бомбы.

Завязка – это изменение исходной ситуации, ведущее к возникновению конфликта. Звонок Володина в посольство, открывающий роман, не производит никакого впечатления на американского атташе, но завязывает крепкие узлы романного действия. Разговор Володина записывается на магнитофонную пленку специальным подразделением МГБ, контролирующим телефонные переговоры американского посольства, доставляется министру