Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

вещь, испытывая при том те или иные переживания, а кто-то подходит и начинает рассматривать эту вещь вместе со мной. Низенькая, упитанная, высокая грудь, волевой подбородок, соколиный нос, глаза с огромными ресницами.

Она повернулась ко мне и посмотрела долгим, испытывающим взглядом, словно и я был маской.

– Африканец? – спросила она.

Я засмеялся.

– Не целиком. Только сердце.

– И лицо тоже, – сказала она. – И руки. А я – еврейка.

– Ужасная нация, – сказал я, желая задеть ее. – Опасная. Желающая спасти мир. Вы все еще ждете Мессию?

– Не ждем. Он уже пришел.

– Мессия?

– Мессия.

Я снова засмеялся:

– Когда? Куда? Как его зовут?

– Ленин.

Голос ее вдруг стал глубоким, глаза потемнели.

Ленин! На мгновение мне показалось, что все маски передо мной задвигались, заработали своими массивными челюстями. Девушка смотрела в окно на почерневшее небо и молчала.

«Еще один спаситель, – подумал я. – И этого тоже создали голодные, обездоленные и рабы, чтобы суметь выдержать голод, несправедливость и рабство. Еще одна маска отчаяния и надежды человеческих».

– Я знаю другого Мессию, избавляющего людей от голода и от сытости, от несправедливости и правосудия, и, что самое важное, – от всех Мессий.

– И как же его зовут?

– Будда!

Она презрительно усмехнулась, и голос ее прошипел гневно:

– О нем я слышала. Тень. А мой Мессия – плоть.

Она распалилась. От ее раскрытой блузы резко пахнуло потным телом. В какое-то мгновение в глазах у меня потемнело, я коснулся ее плеча и сказал:

– Не сердитесь. Вы ведь женщина, а я – мужчина, и понять друг друга мы сумеем.

Она посмотрела на меня, прищурив глаза. Брови ее играли.

– Здесь внутри – кладбище, – сказала она, обведя взглядом находившиеся вокруг маски, деревянных богов, экзотические наряды. – Кладбище. Я здесь задыхаюсь. На дворе дождь, – пойдем, помокнем!

Мы мокли несколько часов, гуляя среди деревьев большого парка. Несколько дней назад она приехала из России – из Рая, и еще вся пылала любовью и дикой ненавистью. Ее звали Итка.

Я слушал ее, поначалу пытаясь возражать, но вскоре почувствовал, что вера повелевает, пребывая на высоком уровне, выше головы человеческой, и логике к ней не подступиться. И поэтому я предоставил Итке свободу говорить, разрушать и заново создавать мир.

Уже вечерело. Прохожие появлялись все реже, зажглись огни, и среди освещенного дождя дома, люди и деревья показались вдруг тонущими.

– Пошли ко мне, – сказала девушка, опершись о мою руку. – Я устала.

Мы вышли из парка, пошли по узеньким улочкам и оказались в квартале бедноты.

– Познакомлю тебя с тремя моими подругами. Сегодня вечером мы все собираемся на чай. Одна из них – художница. Она борется с красками, создает, разрывает, ищет. Что ищет? Она и сама того не знает. «Когда найду, тогда и пойму, что искала», – говорит она. Зовут ее Дина. Она – еврейка. Другая – актриса. Она тоже ищет. Входит во всякую личность, которую играет на сцене, а когда выходит из нее, разрывает саму себя. Ее зовут Лия. Она тоже – еврейка. Третья – очень красивая, кокетливая и избалованная. Отец у нее богатый, дает ей деньги и делает наряды, она покупает парфюмерию, выбирает себе мужчин и спит с ними. Она – не еврейка. Зовут ее Роза, она из Вены. Я люблю ее, сама не знаю почему…

Она немного помолчала и тихо добавила:

– Кто знает, – может быть, потому, что хочется быть похожей на нее.

Я сделал вид, что не услышал, но втайне порадовался, что над всеми идеями, светопреставлениями и миротворениями раздается бессмертный голос женщины…

Подруги уже пришли, Роза принесла сладкое и фрукты, девушки накрыли небольшой столик и ожидали. Лежа на диване, Роза красила губы, а две другие девушки раскрыли газету и с головой ушли в чтение: в умах было брожение, мир снова лихорадило.

«Спасибо судьбе, – подумал я, смотря на четырех суровых девушек. – Спасибо судьбе за то, что она то и дело бросает меня к евреям. Думаю, что они подходят мне значительно более, чем христиане».

Когда мы вошли, три девушки вскрикнули, – мужчины они не ждали.

– Как его зовут, я не знаю, – смеясь, сказала Итка. – Это – маска, которую я нашла в Этнографическом музее.

Жаркое дыхание, нетерпеливая юность. Роза шевельнулась, и в воздухе разлилось благоухание. Среди этого обилия женских грудей, ненасытных глаз и накрашенных губ я пришел в ужас, сам не знаю почему, вдруг оробел, испугался и захотел было уйти. Но тут принесли чай, и мы уселись низко на подушках, касаясь друг друга коленями… Спустя столько лет из этого вечера, ставшего столь значительным в моей жизни, память сохранила только то, как Итка пламенно говорила о красной столице мира, о Москве, как Роза смеялась и, выпив чай, стала красить губы, а две другие девушки молчали, широко раскрыв глаза.

Наступила ночь. Три подруги поднялись, собравшись уходить, и я тоже поднялся вместе с ними, но Итка пожала мне руку и кивнула: «Оставайся». Я остался.

В ту ночь Будда начал блекнуть во мне. В ту ночь я почувствовал, что мир не есть призрак, а женское тело – горячее, упругое, наполнено живой водою, и что смерти нет.

Я провел с ней несколько ночей. О любви она не сказала ни слова, сердце не решилось вздохами и клятвами нарушить наши священные гимнические состязания. Мы отдавались борьбе всем телом, как животные, а затем, истощенные и радостные, скатывались в сон. «Будда, – думал я. – Будда…» И смеялся.

Как легко, когда тело не обременено душевными тревогами, но остается на земле чистое и неоскверненное, словно животное! Христианство, заклеймив как грех союз мужчины и женщины, осквернило его, тогда как прежде это было священнодействие, радостное повиновение воле Божией, низведенное в испуганной душе христианина до греха. До Христа эрос был алым яблоком, но пришел Христос, и в яблоке завелся червь, гложущий его.

Через тело Итки я самым верным и кратким путем приобщился еврейскому народу. Купина, пылающая и неопалимая. Этот народ не печется о красоте, и высшее стремление его – не свобода, но справедливость.

Я с восхищением наблюдал за пламенной еврейкой. Всю ночь она была ненасытным мужепожирающим зверем, душа ее целиком становилась плотью. А весь день – чистейшее пламя. Она напоминала мне другую исключительную женщину, также состоящую целиком из тела и души, – Святую Тересию. Однажды сестры из монастыря увидели, как она жадно поглощает жареную куропатку. Наивные монашки были потрясены, а Святая Тересия только смеялась: «Как куропатка, так куропатка! Как молитва, так молитва!» Каждому своему действию она отдавалась целиком, одинаково ненасытно утоляя голод