Нулевой цикл - Алексей Викторович Ручий

но вместе с тем одной из самых громких групп, принимающих участие в демонстрации. С подачи нескольких формальных лидеров, идущих во главе группы с мегафонами, мы оглашали весеннюю улицу своими восславляющими свободу прокламациями:

– Свободу – народам, смерть – империям!

– Даешь революционное самоуправление!

– Заводы – рабочим! Всю власть замочим!

И словно желая окончательно утвердить тезис, выведенный на нашей растяжке:

– Выйди на улицу, верни себе город!

А город смотрел на нас и недоумевал. Ему, погрязшему в глупых склоках и изощренной каждодневной лжи, было невдомек, что жизнь и молодость летят мимо него. Что он давно уже не хозяин своей судьбе, что его захватили и держат в плену собственные лень и апатия. И эти молодые ребята, выглядящие как лихие партизаны, что маршируют сейчас мимо его равнодушных окон, пытаются докричаться именно до него, проникнуть сквозь скорлупу обыденности именно в ЕГО мозг и сердце, чтобы сказать: «Живи!» Или умри. Стань свободным от себя или же сгинь в небытии.

Сегодня мы представляли молодость мира. Ту силу, которой не способны управлять ни лицемерные чиновники, ни серые полчища полицейской тли, которые эти чиновники на нас насылают. Силу, способную разрушать любые преграды, сметать с лица земли любую несправедливость, дарить человечеству свободу благодаря разумной инициативе и низовой самоорганизации.

Эти громкие слова, крутившиеся в моей голове, сейчас были абсолютно реальны. Они не являлись привычным набором звуков, произносимых по инерции изо дня в день, они вдруг стали верой во что-то высокое и светлое, лежащее за пределами обыденного мира. Верой, вдохновляющей на подвиги.

Может быть, подсознательно я и догадывался, что когда-то буду вспоминать эти мгновения с иронической улыбкой – много ли можно изменить, шагая пусть даже под самым справедливым флагом на свете и выкрикивая свои никому не нужные истины – но сейчас я знал, что все делаю правильно. Мы боремся за правое дело, и мы просто обречены на победу.

Глядя на шагающих рядом соратников, на Кирилла, на панков с другого края растяжки, я только убеждался в своей правоте. К черту всех вас с вашими обывательскими страхами и иллюзиями, будущее за нами!

Кто-то из панков прокричал строчку из песни широко известной в узких кругах группы «ПТВП», и тут же весь наш партизанский отряд подхватил ее, словно самый главный свой лозунг:

– Я голосую, выберу сам: пулю – буржую, веревку – ментам!

Мы повторили эту речевку несколько раз. Я видел, как недобро щурятся омоновцы из оцепления, растянувшегося по Невскому вдоль пути колонны демонстрантов. Но что они могли сделать? Они были цепными псами, а цепные псы не в силах обуздать ветер. И майское солнце.

Промелькнула мимо Гостинка, за ней канал Грибоедова и Конюшенные, людская волна выплеснулась на Дворцовую площадь. Здесь заканчивалось шествие и должен был пройти митинг.

Митинг анархистов не интересовал. Избитые фразы блеклых теней, безвольно поглощаемые индифферентной толпой, – это для могил, не для майского солнца. Наша группа стихийно распалась, рассосалась по прилегающим к Дворцовой и Невскому улочкам и скверам. Растяжку аккуратно свернули и убрали в один из рюкзаков с профилем Сида Вишеза.

Мы с Кириллом и знакомым анархистом Гошей двинулись к Неве.

По пути я увидел остановку, заклеенную анархистскими листовками, тут же несколько молодых панков – тех, с которыми мы несли растяжку, раздавали прохожим газеты. Мы помахали им руками, они вскинули кулаки с растопыренными пальцами – символы Виктории, победы.

Нева несла свои темные воды навстречу Балтийскому морю. Позади, немного приглушенный расстоянием, гудел первомайский митинг, мы сидели на гранитных ступенях у воды и смотрели на величественное течение главной городской реки. На темной поверхности плясали солнечные блики.

– Короче, в следующую пятницу будет концерт в сквоте на Шкапина, приходите, – между делом пригласил нас Гоша-анархист, который разлегся прямо на ступенях, перебирая в руках костяные четки.

– Попробуем выбраться, – ответил Кирилл, – кто будет играть?

– Окончательный состав еще не определился, насколько я понимаю. У нас же анархия, и наша фишка в том, что мы умеем все делать в последний момент, – Гоша засмеялся. – Но точно будет Качарава8 со своей группой и кто-нибудь от «Панк-Возрождения». Ну и ваш покорный слуга, конечно. Устроим полный хардкор и тотальный дестрой, короче.

– Нормально!

– Посвящено сие мероприятие будет колониальной политике Эрэфии в Чечне. Ну и по фашикам, естественно, пройдемся. – Он помолчал. – Чтоб не казались им такими уж розовыми их коричневые сны.

Шутливая метафора удалась, все засмеялись.

Солнце спряталось за большим облаком, на воду легла густая тень. Вдоль по набережной пробежал прохладный ветерок, я поежился. Гоша встал с гранитных ступеней, убрал четки в карман и протянул нам свою ладонь:

– Ладно, я пойду. У меня еще «репа» сегодня.

Мы по очереди пожали его руку. Гоша, как и многие анархистские активисты, играл в панк-группе. Его группа отличалась от остальных тем, что у нее не было названия, на наши вопросы о нем Гоша всякий раз наобум называл какое-нибудь новое слово.

– Удачи на музыкальном фронте!

– Ага. Вам тоже не вешать нос.

Гоша растворился в заполонившей набережную толпе. Народ потихоньку перекочевывал с площади к реке. Вновь показалось солнце.

– Хорошее шествие получилось, – поделился впечатлениями Кирилл.

– Ага, мне тоже понравилось. Жаль только, что шествия ничего не меняют.

– Думаешь?

– Ну да. Война в Чечне как шла, так и идет. Американцы оккупировали Афганистан и Ирак. Всем вокруг плевать – война их не интересует. Люди пекутся только о собственных задницах.

– Других задниц у людей, к сожалению, нет.

Какие-то туристы пристроились рядом с нами фотографироваться на фоне Невы и линии исторических зданий Васильевского острова. Кирилл пихнул меня локтем в бок:

– Пора и нам позаботиться о своих пятых точках. Сидеть на камне вредно. Да и людям, – он кивнул в сторону фотографирующихся туристов, – портить вид не будем.

– Да ну их… – и все-таки я поднялся вслед за Кириллом.

– Пойдем прогуляемся.

В конце концов, мосты, набережные и томные улицы города Петербурга привели нас к станции метро «Василеостровская». С неба по-прежнему пуляло автоматными очередями лучей весеннее солнце, в пешеходной зоне между Шестой и Седьмой линиями играли уличные музыканты – судя по внешнему виду и исполняемому репертуару, южноамериканские индейцы. Какие шальные ветры занесли их в самый северный мегаполис на планете, оставалось только гадать. Впрочем, нас, как убежденных анархистов, такой расклад мог только радовать. Мир цветной, а не коричневый, ага.

Минут двадцать мы слушали их гитары, блок-флейты, флейты пана и прочие диковинные инструменты вроде деревянной трубы, имитирующей звук дождя. Эта музыка хорошо соотносилась с сегодняшним днем, с наступившим маем, с весной и надеждой. Она звенела и рассыпалась, как талая вода на далеких горных склонах, где, собственно, и была рождена. В итоге я даже приобрел одну из кассет с их записями, которые в перерывах между песнями продавала смуглая девушка-индианка, игравшая в оркестре на маракасах.

Потом Кирилл засобирался к себе в общагу, я понял, что пора ехать и мне. Тем более что путь до кампуса предстоял неблизкий. Мы пожали друг другу руки – Кирилл отправился к автобусной остановке, я нырнул в сумрак питерской подземки.

Стоя на ступенях эскалатора и привыкая к блеклому свету ртутных ламп, я прокручивал в голове картины сегодняшнего шествия и разглядывал обложку альбома с индейской музыкой. И на обложке, и в моей голове было солнце. И еще весна. И молодость мира. И свобода.

Экстаз (2005)

И словно древний монстр, спит в забвении

мое обдолбанное поколение…

Если ты в поисках лучшей жизни однажды уехал из маленького города в большой, то мой тебе совет: порви с маленьким городом навсегда. Во всем. Беги от него и его жителей как от чумы. И ни в коем случае не пытайся соприкоснуться со своим прошлым. Ничем, кроме неприятностей, тебе это не светит.

Так приблизительно я и говорил себе, а на деле таки вмазался в блудняк… Ностальгия, все дела. А может, просто маленькие города въедаются в нас, как ржавчина в металл, и никуда от них не деться. Даже отчистившись от них снаружи, несешь какую-то часть