Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

склонный принимать сторону гонимого, открыто утверждал, что Эссекс — безвинная жертва интриг Сесила. Между тем Сесил и его сторонники, совершив ряд неудачных политических шагов и нанеся урон своей репутации, тем самым прибавили популярности своему поверженному сопернику. Самой Елизавете сделалась невыносима мысль, что человек, все еще любимый ею, в расцвете лет сокрушает себе сердце в незаслуженном и позорном заточении. Она вняла настояниям врача, считавшего, что Эссексу для восстановления здоровья необходим свежий воздух, и послала графу разрешение удалиться в любое из его поместий, с тем чтобы он не пытался появляться ей на глаза. Запрет отвечал скорее его желаниям, чем ее, в том тягостном состоянии ума, которое владело им при отъезде.

Из поместья он отправил королеве благодарственное письмо, полное красноречия, признательности и апатии — правду сказать, апатия с каждым днем обретала над ним все большую власть. От рождения лорд Эссекс был наделен способностью деятельно следовать разнообразным и благородным интересам на том пути, какой укажет ему судьба, но даже он не в силах был жить вне всякой деятельности. Я нередко содрогался от ужаса при виде его мрачности и безразличия ко всему. Оказавшись вдали от обычного для него круга людей и дел, от привычных ему удовольствий, он не мог освоиться с грубым обществом соседей, с буйными деревенскими развлечениями — они оскорбляли просвещенный и впечатлительный ум. Целыми днями он в одиночестве бродил по лесам, возвращаясь к вечеру усталый, не обретя ни бодрости, ни свежести, и отдыхал, лишь восстанавливая силы для такого же унылого времяпрепровождения.

Мне представилось, что в таком положении ложная надежда не станет для него опасней, но, быть может, разбудит убывающие с каждым часом жизненные силы. Однажды я решился пересказать ему якобы виденный мною сон, смутно указывающий на то, что вы живы. Самые здравые умы, находясь в подавленном состоянии, подвластны вкрадчивому воздействию суеверия. Его душа так живо откликнулась на мой вымысел, что тысячу раз я испытывал искушение во всем признаться, но не посмел открыть ему, что решился воздействовать на его расстроенные чувства. Вернувшись к жизни под влиянием этой туманной и неопределенной надежды, он нетерпеливо отправил меня на поиски, которые, как мне подсказывало сердце, будут бесплодными. Я даже

подумывал, уже отправившись в путь, не переждать ли мне в Англии до того времени, пока прилично будет воротиться из моего воображаемого странствия, как вдруг сновидение, более отчетливое и многозначительное, чем некогда придуманное мной, пробудило во мне те надежды, что я поселил в душе милорда. Но стану называть его «сновидением», ибо события подтверждают — то было знамение свыше... Великий Боже! Какой радостью мое возвращение наполнит два тоскующих сердца! Какое счастье будет заключено для меня в изъявлениях их признательности!

Во время всего этого долгого рассказа мои смятенные чувства следовали за любовью сквозь все тяжкие испытания. Сердце терзала скорбь, дыхание стеснялось в груди, и лишь услышав наконец, что он свободен и здоров, смогла я глубоко и облегченно вздохнуть. Эссекс в бесчестье, в опасности, в тюрьме... Я обвела взглядом мрачные стены, которые в последнее время представлялись мне тюремными, потом, возведя глаза к небу, возблагодарила судьбу, заключившую меня здесь, в неведении о бедствиях, знать о которых было бы мне непереносимо. Ах, Эссекс! Что были враждебные стихии, полуночное крушение, бесконечное долгое одиночество, грозная неопределенность, что я так горестно оплакивала, в сравнении с мыслью увидеть тебя хоть на единый миг во власти Елизаветы, хоть на единый миг в руках твоих недругов! И все же твоя благородная душа являлась мне не омраченной даже этими несчастьями; гордость, тщеславие и величие напрасно посягали на тебя: истинная и высокая страсть билась неизменно в твоем сердце, собрав в единую всеобъемлющую печаль те властные побуждения, что некогда направляли твою разнообразную и неустанную деятельность на благо людей.

Но сейчас не время было предаваться восторженным мечтаниям. Леди Саутгемптон вернула меня к заботам настоящей минуты, и мы поспешили сообщить Трейси, какое имя, какие отношения и обстоятельства почли мы необходимым в интересах осторожности себе приписать, а также осведомили его об имени, характере и положении хозяина замка. Едва успел он освоиться с этими важными сведениями, как вернулся лэрд Дорнока без предупреждения и в гневе, скрыть которого не пытался. Вид английского офицера несколько умерил его негодование. Трейси, действуя как мы условились, назвал леди Саутгемптон своей сестрой и с многочисленными изъявлениями благодарности за гостеприимный кров, который хозяин так долго предоставлял нам, предложил весьма значительное вознаграждение, которое у него, к счастью, было предусмотрительно заготовлено. Пока шотландец оставался в нерешительности, не зная, что отвечать, осторожный Трейси обернулся к нам и голосом, не допускающим возражений, заявил, что ему придется держать ответ перед королевой при малейшем промедлении, и потому мы должны быстро проститься с друзьями и поспешить с отъездом в Англию. Эта решительная речь усилила замешательство и неудовольствие, ясно читавшиеся в лице нашего хозяина; однако отъезд наш оказался столь непредвиденным для него, что, не в силах найти достаточный повод, чтобы задержать нас, он молчаливо согласился.

Сердце мое ликовало при нежданном освобождении, и я готова была отплыть в тот же миг, не считаясь ни с ветром, ни с приливом, но, так как моряки сочли это невозможным, отъезд был отложен до утра. То ли разнообразные события этого дня ускорили час, назначенный природой, то ли леди Саутгемптон, вопреки своим представлениям, дождалась его — я не знаю, но около полуночи у нее начались родовые муки и страдания ее были столь тяжелы, что едва не стоили ей жизни. К концу следующего дня она разрешилась мертвым младенцем, и в долгом промедлении, которое было неизбежно вызвано случившимся, мне приходилось утешаться мыслью о том, что подруга моя по судьбе не оказалась безвременно разлучена со мной. Горе ее было столь велико, что я вынуждена была заглушить свое, дабы не отягчить ее состояния.

Судьба, позолоченная лучом надежды, хотя бы с отдаленного края горизонта, никогда не бывает непереносима. Присутствие Трейси и мысль о возвращении в тот мир, с которым он казался нашим единственным связующим звеном, скрасили для нас немало долгих, томительных часов, и утешение это было отнюдь не лишним, ибо с момента появления Трейси лэрд Дорнока сделался еще более угрюмым и непроницаемым, чем прежде... Себялюбие было сутью его натуры. Рано наделенный ограниченной, но непререкаемой властью, которая чаще порождает и взращивает тиранию, чем более широкое поле деятельности, он до сей поры ни в ком не встречал противодействия. Разве редко слепая страсть калечила и благороднейшие