Последнее искушение - Никос Казандзакис

– Тебе не стыдно? Ты уже забыл? До чего ты дошел!

И тут Магдалине показалось, что его голос ответил ей.

– Нет, нет! – крикнула она ему. – Это не Бог, о злополучный, это не Бог, это Демон.

Между тем толпа бросилась преградить ему путь: какой-то старик поднял посох и ударил его, два пастуха, спустившиеся с горы Фавор, чтобы присутствовать при чуде, вонзили в него свои стрекала, а Варавва почувствовал, как топор сам по себе то поднимается, то опускается в его руке. Почтенный раввин увидел, что племяннику угрожает опасность, соскользнул с шеи рыжебородого и кинулся защищать его.

– Стойте, дети! – крикнул он. – Не становитесь на пути Божьем, ибо это великий грех! Не мешайте свершиться предначертанию! Пропустите крест, потому как Бог посылает его! Пусть цыгане приготовят гвозди, а посланник Адонаи взойдет на крест. Не бойтесь, верьте! Таков закон Божий: нож должен дойти до самой кости, иначе чудо не свершится! Послушайте своего старого раввина, дети, ибо я говорю вам истинную правду: пока человек не окажется над зияющей пропастью, из его плечей не взовьются крылья!

Волопасы убрали стрекала, камни выпали из разжавшихся рук, люди отступили с пути Божьего, и Сын Марии прошел вперед, шатаясь под тяжестью креста. Было слышно, как далеко в масличной роще воздух звенит цикадами. Голодная бродячая собака радостно залаяла на вершине горы, а где-то в глубине толпы вскрикнула и упала в обморок женщина в лиловом платке.

Петр стоял, разинув рот и вытаращив глаза, и смотрел на Сына Марии. Он знал его, отчий дом Марии в Кане стоял напротив отчего дома Петра, ее престарелые родители Иоаким и Анна были давними близкими друзьями его родителей. Это были святые люди, и ангелы имели обыкновение посещать их убогое жилище, а однажды соседи видели, как сам Бог, приняв образ нищего, преступил ночью их порог. Они поняли, что это был Бог, потому как дом Иоакима и Анны содрогнулся, словно от подземного толчка. А спустя девять месяцев произошло чудо: старая, шестидесятилетняя Анна родила Марию. Петру не было тогда и пяти лет, но он хорошо помнил, какое ликование было всюду. Все селение пришло в движение, мужчины и женщины спешили с поздравлениями, несли с собой кто муку и яйца, кто финики и мед, кто детскую одежонку – подарки роженице и младенцу. Мать Петра, принимавшая роды, нагрела воду, бросила туда соли и вымыла плачущее дитя… А теперь он видит, как Сын Марии несет крест, а люди плюют на него и бросают в него камнями. Он смотрел, смотрел, и сердце его тревожно колотилось. Злополучная судьба досталась Сыну Марии: Бог Израиля безжалостно обрек его изготовлять кресты, на которых распинают пророков! «Он всемогущ, – думал с ужасом Петр. – Он всемогущ и мог избрать и меня, но я избежал этого, и Он избрал Сына Марии». И вдруг взбудораженное сердце Петра успокоилось: внезапно он почувствовал глубокую благодарность к Сыну Марии за то, что тот принял на себя грех и нес его на своих плечах.

Неподалеку от того места, где все эти мысли ворохом кружились в голове у Петра, Сын Марии остановился, тяжело переводя дыхание.

– Я устал, устал… – пробормотал он и огляделся вокруг, ища, к чему бы прислониться – будь то камень или человек.

Но всюду были только тысячи гневно взирающих на него глаз да поднятые кулаки. Ему показалось, что в небе послышалось хлопанье крыльев, и сердце его воспрянуло: может быть, Бог сжалился над ним в последний миг и послал своих ангелов. Он поднял глаза: это были не ангелы, а вороны. Зло взяло его, и упорство восстало в нем. Он решительно шагнул, намереваясь взойти наконец на вершину, но камни поползли у него из-под ног. Сын Марии зашатался, падая вперед. Но тут подоспел Петр, который бросился поддержать его, взял крест и взвалил себе на плечо.

– Дай-ка помогу! Ты устал.

Сын Марии обернулся, посмотрел на Петра, но не узнал его. Весь этот путь казался ему сном. Тяжесть внезапно исчезла у него с плеч, и он воспарил ввысь, как бывает иногда во сне. «Это был не крест, – подумал он, – не крест, а крыло!» Он вытер с лица пот и кровь и твердым шагом пошел вслед за Петром.

Раскаленный воздух лизал камни. Откормленные овчарки, которых цыгане привели слизывать кровь, улеглись под скалой вокруг ямы, вырытой их хозяевами. Они тяжело дышали, и пот капал, стекая по высунутым языкам. Было слышно, как в солнечном зное трескаются головы и вскипает мозг. В столь сильной жаре все границы двигались и смещались – рассудок и безумие, крест и крыло, Бог и человек.

Несколько сердобольных женщин привели Марию в чувство: она открыла глаза и увидела, как ее босой, до костей исхудавший сын уже приближается к вершине горы, а какой-то человек перед ним несет крест. Она застонала, огляделась вокруг, словно ища помощи, увидела своих односельчан-рыбаков и попыталась пробраться к ним, чтобы те поддержали ее, но не успела. Загудела труба, издали, из крепости, появились новые всадники, пыль поднялась столбом, толпа отпрянула, и, прежде чем Мария успела взобраться на камень, чтобы видеть происходящее, всадники в стальных шлемах и красных плащах, верхом на холеных норовистых конях, топтавших народ, уже непоколебимо стояли на своих местах.

Со стянутыми за спиной руками, в изорванной окровавленной одежде, с седой всклокоченной бородой, с длинными волосами, прилипшими к покрытым потом и кровью плечам, шел, устремив прямо перед собой немигающий взгляд, мятежный Зилот.

При виде его толпа вздрогнула. Кто скрывался под рубищем, держа за стиснутыми губами страшную неисповедимую тайну, – человек, ангел или демон? Почтенный раввин условился с народом громко запеть всем разом при появлении Зилота воинственный псалом: «Рассеялись враги мои!», чтобы вдохнуть мужество в мятежника, но ни звука не вырвалось из уст людских: всем стало ясно, что в мужестве он не нуждался. Он был выше мужества – непоколебимый, несокрушимый, держащий в стянутых за спиной руках свободу. Все молча с ужасом смотрели на него.

Опаленный солнцем Востока центурион ехал впереди, таща мятежника на веревке, привязанной к конскому седлу. Он усмирил евреев, и с тех пор вот уже десять лет воздвигает кресты и распинает их. Уже десять лет он затыкает им рты камнями и землей, чтобы они не роптали, – и все напрасно! Одного распинают, а тысячи