Мэри Мари - Элинор Портер

Я сидела на диванчике у окна и читала. Не уверена, знала ли она, что я там. Но я все слышала и еще много чего узнала за эту неделю.

Я должна уехать в следующий понедельник, и по мере приближения этого дня маме становится все хуже и хуже. Она так несчастна из-за этого. И конечно, я тоже грущу. Но я стараюсь не показывать этого. Только вчера, когда она плакала, обнимала меня и говорила, как это ужасно, что ее маленькая девочка должна страдать, я сказала ей, чтобы она не беспокоилась обо мне; что я вовсе не страдаю. Мне все нравится. Гораздо интереснее иметь два дома, а не один. Но она только еще больше плакала и всхлипывала: «Бедная моя малышка!» – и все мои слова утешения ничуточки не помогали.

Но я говорила правду. Мне интересно. Я не знаю, как мне будет житься у отца. Конечно, я уверена, что там будет не так весело и мне придется быть Мэри и все такое, но это будет что-то новое, а разнообразие всегда хорошо. А еще ведь есть личная жизнь отца. Может быть, он нашел кого-то. Может быть, он не должен ждать целый год. В любом случае, если бы он нашел возлюбленную, я уверена, что он бы не стал ждать, как мама. Няня Сара говорила, что отец очень нетерпеливый. Вот почему он так быстро женился на маме. И если у него кто-то есть, я узнаю, когда приеду.

Это будет интересно. А еще там будут мои девочки.

На этом я заканчиваю главу. В следующий раз напишу из Андерсонвилля.

Глава V, в которой я Мэри

Андерсонвилль

Ну вот и я. Уже два дня я нахожусь здесь, и, пока не забыла, мне лучше записать то, что произошло со мной за это время.

Сначала о моем отъезде из Бостона. Бедная милая мама ужасно переживала, и я думала, что она просто не отпустит меня. Она доехала со мной до станции, посадила меня в поезд, идущий до Андерсонвилля, и попросила проводника присмотреть за мной. (Как будто это нужно юной леди. Мне, между прочим, уже четырнадцать. На прошлой неделе у меня был день рождения.)

В последний момент мне показалось, что мама меня не отпустит. Она так цеплялась за меня и умоляла простить ее за все, что мне приходится переживать. Она говорила еще много чего, что я не понимала: про позор, детей и людей, которые должны не рубить сплеча, а думать и быть готовыми вытерпеть все. А потом она сразу же начала умолять меня не забывать ее, не любить отца больше, чем ее (вот уж чего не стоит опасаться!), и писать ей каждые несколько минут.

Потом проводник крикнул: «По вагонам!» – прозвенел звонок, и ей пришлось уйти. Когда я видела ее в последний раз, она махала платком и улыбалась такой улыбкой, которая хуже громких рыданий. Мама всегда была такой. Как бы ей плохо ни было, в последнюю минуту она собирается, становится бодрой и невероятно храброй.

Я прекрасно доехала до Андерсонвилля. Все были очень добры ко мне, а из окна открывались прекрасные виды. Проводник несколько раз заходил проведать меня и говорил со мной не как с ребенком, а как джентльмен говорит с леди. Он мне очень понравился.

Передо мной сидел очень милый молодой джентльмен, который дал мне почитать журнал и купил конфет, но больше я его не видела, потому что проводник пришел во второй раз и сказал, что нашел для меня хорошее место в тени. Он решил, что там, где я сижу, слишком ярко светит солнце (лично я ничего такого не заметила), забрал мою сумку и журнал, но, видимо, забыл коробку конфет, которую милый молодой джентльмен положил рядом со мной, но возвращаться за ними я не стала. Проводник держался очень мило и любезно, еще дважды заходил проверить, нравится ли мне мое новое место, и я, конечно, сказала, что да. Тут было красиво, не жарко, а на соседнем месте сидела женщина с ребенком, с которым я поиграла.

Быть взрослой и путешествовать в одиночку весело! Я сидела и гадала, какими будут следующие шесть месяцев моей жизни. Вдруг я забыла, как быть Мэри? Как все время помнить, что нельзя бегать, прыгать, громко смеяться, петь, задавать вопросы и делать все, что хочется Мари?

Мне было интересно, встретит ли меня тетя Джейн и какой она окажется. Я ее не помню, но мама говорила, что, когда я была маленькой девочкой, она приезжала.

Наконец мы добрались до Андерсонвилля. Меня встретили Джон с лошадьми и тетя Джейн (я поняла, что это она, потому что ее сопровождал Джон). Проводник был ужасно мил и вежлив и не расстался со мной, пока не убедился, что я в безопасности в компании тети Джейн и Джона, затем он пошел обратно к своему поезду, который сразу же уехал. Я осталась одна, а впереди были новые шесть месяцев.

Джон коснулся шляпы, приветливо улыбнулся и произнес:

– Рад видеть вас дома, мисс.

– Как доехала, Мэри? – спросила тетя Джейн.

Я сразу поняла – по тому, как она произнесла мое имя, и по тому, как она оглядела меня с ног до головы, – что тетя Джейн мне не понравится.

Тетя Джейн была высокой, худой и носила черное платье – не красивое и стильное черное, а тусклое, мне-все-равно-как-я-выгляжу черное – и строгий белый воротничок. В ее глазах читалось: «Ты меня удивляешь», – а когда она улыбалась (что было крайне редко), никогда не показывала зубы. У нее были густые, седые и прямые волосы, которые она не укладывала.

Как только тетя посмотрела на меня, я поняла, что мои волосы ей не нравятся, наверное, потому что они вьются. Я почти уверена, что ей не понравилась и моя одежда. Позже я узнаю наверняка и расскажу вам об этом в скором времени. (Правда, чудесное выражение?) Я сразу поняла, что она не одобряет мою шляпку.

Но обо всем этом тетя Джейн ни слова мне не сказала.

Разобравшись с моим багажом, мы сели в коляску. Боже мой! Я и не думала, что лошади едут так медленно. Прошла целая вечность, а мы проехали всего квартал. Я совсем забыла, что теперь Мэри, и сказала:

– Лошади такие медленные! У дедушки есть автомобиль, и…

– Мэри! – перебила меня тетя Джейн. (Забавно, что взрослые делают то, что они запрещают делать вам. Попробовала бы я кого-то перебить!) – Тебе