Последнее искушение - Никос Казандзакис

Иисус подсел к очагу. Ему принесли молоко, мед, пшеничный хлеб.

На глазах у Иисуса выступили слезы.

– Семь небес, семь великих добродетелей, семь великих идей оказались тесны для меня, – сказал он. – И вот теперь – о, какое это чудо, сестры! – мне вполне достаточно небольшого домика, куска хлеба и простого женского слова.

Он прохаживался по дому, словно хозяин, взял во дворе охапку виноградных лоз, бросил в очаг и оживил пламя, наклонился над колодцем, достал оттуда воды, напился, положил руки на плечи Марфе и Марии и обнял их.

– Я принимаю другое имя, дорогие Марфа и Мария, – сказал он. – Вашего брата, воскрешенного мною, убили, я пришел и сел на то место, где сидел он, – здесь, в углу. Возьму его стрекало, буду пахать, сеять и косить его поля. По вечерам я буду возвращаться домой, а мои сестры будут мыть мне усталые ноги, накрывать на стол, и буду сидеть я у очага на его скамье. Меня зовут Лазарь.

Так говорил он, а арапчонок тем временем колдовал над ним взглядом своих больших глаз. Он смотрел на Иисуса, и лицо его менялось, а вместе с ним менялось и все тело, голова, грудь, бедра, руки, ноги, все более уподобляясь Лазарю, но крепкому Лазарю, полному сил и здоровья, с загорелой грудью, с крупными, мозолистыми руками и бычьей шеей. Сестры со страхом смотрели на превращение, происходившее с ним в полумраке.

– Я принимаю другое тело, принимаю другую душу! Приветствую вас! Я объявляю войну воздержанности, девственности, бедности. Душа – живой зверь, который требует насыщения, а уста, которые находятся вот здесь, у меня между усами и бородой, – это ее уста, и других уст у нее нет. В лоне у каждой женщины затаился, скорчившись, озябший младенец. Еще не рожденный, он простирает ручонки, желая выйти наружу. Ключ от его заточения находится у мужчины. Открывайте двери! Кто не рождает, тот убивает! Почему ты плачешь, Мария?

– Разве могу я ответить по-другому, Учитель? Другого ответа у нас, женщин, нет.

А Марфа раскрыла объятия.

– Мы – женщины, – сказала она. – Пара неисцелимых раскрытых рук. Входи, садись и приказывай, Учитель. Ты – хозяин.

Лицо Иисуса сияло.

– Я больше не воюю с Богом, мы помирились. Я не буду больше изготовлять кресты. Буду делать кадки, колыбели и кровати. Сообщу в Назарет, чтобы сюда доставили мои инструменты. А моя горемычная мать пусть явится растить внуков, чтобы и она, бедняжка, познала немного радости.

Одна женщина прижалась грудями к его коленям, другая не выпускала из рук его руку. А арапчонок прильнул щекой к коленям, сидя у огня и делая вид, что спит, но его черные глаза наблюдали из-под длинных ресниц за Иисусом и двумя женщинами и улыбались лукавой довольной улыбкой.

Мария прижалась грудью к его коленям и говорила:

– Я сидела за станком и ткала на покрывале изображение твоих страстей, Учитель: крест и неисчислимое множество ласточек. Я вязала вокруг черные и красные кисти и пела скорбную песню. Ты услышал, сжалился надо мною и пришел.

Марфа ждала молча, пока Мария кончит, а затем сказала:

– Все, что я умею делать, – это месить тесто, стирать одежду и соглашаться. Других радостей у меня нет, Учитель. Думается мне, в жены ты выберешь мою сестру, но позволь и мне почувствовать вместе с вами супружескую жизнь – стелить и перестилать вам ложе и присматривать за домом.

Она умолкла, а затем сказала со вздохом:

– Весной, когда птицы высиживают яйца, девушки в нашей деревне поют печальную песню. Я спою, чтобы ты понял, потому как печаль песни в звуках ее:

Эй, вы, молодцы безусые,

Надоело продавать и продаваться,

Покупателя сыскать не в силах.

Продаю и продаюся!

Кто проворней, тот пускай получит! 

Кто мне ласточкино даст яичко,

Тот пускай уста мои получит.

Кто орлиное мне даст яичко,

Тот пускай получит мои груди.

Кто ножом ударит меня острым,

Тот пускай получит мое сердце!

Глаза ее наполнились слезами, Мария протянула руки и обхватила мужа вокруг пояса, словно боясь, как бы его не отняли у нее. А Марфа почувствовала нож в сердце, но стерпела и заговорила снова:

– Скажу тебе еще кое-что, Учитель, а потом сразу уйду и оставлю тебя наедине с Марией. Жил как-то неподалеку отсюда, в Вифлееме богатый хозяин Вооз. Было лето, слуги его собрали урожай, он смолотил его, провеял, сложил на току, справа – зерно, слева – солому, и заснул между зерном и соломой. А в полночь пришла некая убогая женщина, по имени Руфь, и тихо, чтобы не разбудить хозяина, села у ног его. Она была вдовой, детей не имела и страдала от этого. Мужчина почувствовал теплоту ее тела у ног своих, протянул руку, стал искать вслепую, нашел ее на ощупь и поднял к себе на грудь… Ты понял, Учитель?

– Понял. Замолчи, – сказал Иисус.

– Я ухожу, – сказала, поднимаясь, Марфа.

Они остались вдвоем, взяли соломенную циновку и покрывало с крестом и ласточками и поднялись на террасу дома. Милостивое облако пришло и закрыло солнце. Они спрятались под расшитым покрывалом, чтобы Бог не видел их, и принялись ласкать друг друга… В какой-то миг они вдруг раскрылись и Иисус увидел арапчонка, который сидел на краю крыши, смотрел вдаль, в сторону Иерусалима и играл на свирели…

На другой день все селение собралось поглазеть на нового Лазаря. Арапчонок был в бегах, исполняя все пожелания, носил воду из колодца, доил овец, помогал Марфе развести огонь, а затем садился, свернувшись клубком, на пороге и играл на свирели. Сельчане приходили с гостинцами – молоком, кукурузой, финиками, медом, чтобы приветствовать необычного пришельца, столь похожего на Лазаря. Видя сидящего на пороге арапчонка, они дразнили его и смеялись, а арапчонок смеялся вместе с ними.

Пришел и слепой староста, вытянул свою ручищу, ощупал колени, бедра, плечи Иисуса, покачал головой и засмеялся.

– Вы что, совсем ослепли? – крикнул он сельчанам, которые заполнили весь двор. – Это не Лазарь. У этого другой запах, по-другому состряпана его плоть, а кости прочно соединены с мясом – топором не разрубишь.

Сидевший во дворе Иисус смеялся, мешая правду с вымыслом.

– Я не Лазарь, ребята, не бойтесь! Его уже и след простыл! Да только и меня ведь тоже зовут Лазарем, мастером Лазарем, а сам я – плотник. Некий ангел с зелеными крыльями