Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

бросил якорь у критских берегов в Мегало Кастро. Каменные крылатые львы Венеции рдели в лучах послеполуденного солнца, стяг Святого Марка реял на большой башне, запах масла, вина, лимонов и апельсинов стоял в порту. Гудела у портовых врат таверна Иеронима, переполненная захмелевшими венецианскими и генуэзскими моряками и бесстыжими портовыми женщинами, а мы с тобой сидели чуть поодаль за бочкой. Нам принесли на закуску устриц и жареных раков, мы наполняли и осушали наши бокалы и молча смотрели друг другу в глаза.

Оба мы были молоды, – тебе было двадцать, мне – восемнадцать. Мы были неразлучными друзьями, влюбленными в одну девушку, но не ссорились, и по ночам пели вместе у ее закрытого окна. Ты играл на гитаре, я – на лютне, и муку сердечную унимали мы мантинадами. Наши голоса – твой низкий и мужественный, мой – еще не окрепший – мы соединяли вместе, предоставляя девушке за окном возможность свободного выбора. Расставались мы на рассвете. Ты, так и не поспав, хватался за кисть и принимался писать по своему обыкновению ангелов с исполинскими крыльями, рвущимися из рамы, а я, изнемогая от усталости, отправлялся спать, чтобы увидеть во сне, как открывается окно и падает мне в руку красное яблоко.

И вот теперь в таверне мы смотрели друг на друга и молчали, потому что утром следующего дня тебе предстояло отправиться на чужбину, – мы пили, чтобы унять боль расставания.

Близилась полночь, когда мы поднялись и вышли из таверны. От выпитой терпкой мальвазии разум наш распахнулся, пустил ростки и объял весь мир.

– Брат Менегис, – сказал я. – Весь мир принадлежит нам. Пошли.

Мы шли в обнимку, чтобы крепче держаться на ногах, и я чувствовал на своей щеке твое дыхание. «Как долго? Как долго? – думал я. – Через несколько часов наступит рассвет, и дыхание друга покинет меня навсегда!» Но я был молод, умел переносить боль, и потому слезы не выступили мне на глаза.

Мы миновали портовые ворота, свернули направо, поднялись на опоясывавшие город венецианские стены. Круглая печальная луна повисла над нами, и только самые яркие звезды были способны противостоять ее свету, сияя на тихом, спокойном небе. Справа рокотало Критское море.

Ты остановился, дорогой мой товарищ, протянул руку и сказал:

– Смотри! Смотри, как море стремится поглотить береговые укрепления и прогнать венецианцев. Не видишь? Посмотри хорошенько: это не волны, Менегаки (так ты называл меня, насмехаясь), – это кони, грозная конница!

Я засмеялся:

– Это волны, а не кони, Менегис.

Ты пожал плечами:

– Ты смотришь глиняными глазами, а я – совсем другими глазами. Ты видишь тело, а я – душу.

– Может быть, именно потому мы так дружны и не хотим расставаться. Разве душе хочется расставаться со своим телом?

Мы вспомнили о расставании, и сердца наши сжались.

– Пошли, – сказал ты, стиснув мою руку. – Не говори о расставании.

Некоторое время мы шли под луной, и в мыслях наших была разлука. Мы оба пытались изменить ход наших мыслей, чтобы не разрыдаться, – этого мы стыдились. Мы читали жития святых и завидовали их умению преодолевать муку: слезы не падали из очей их, даже если приходилось расставаться навсегда с самыми дорогими людьми. Мы поклялись стать похожими на них.

– О чем ты думаешь? – спросил ты, чтобы избавиться от молчания.

– Ни о чем, – ответил я, стараясь скрыть волнение. – Ах, вот о чем: как дико Критское море. Об этом я думал. Сейчас, когда я разговариваю с тобой, мне захотелось вдруг спуститься на берег и бороться с волнами, даже если я захлебнусь в них.

– Юности кажется, что она бессмертна, и потому ведет себя вызывающе по отношению к смерти, – сказал ты и взял меня за руку, словно желая тем самым помешать мне спуститься на берег.

Я обрадовался. Твое рукопожатие показалось мне очень нежным, и мысль, что я должен потерять тебя, только усилила мою боль.

Но я притворился равнодушным и приказал себе низвести разговор до будничных забот, чтобы хоть на мгновение забыть о предстоящей разлуке.

– Как ты будешь жить там, вдали на чужбине, Менегис? – спросил я. – Ты никого не знаешь, тебя никто не знает, звезда твоя еще не взошла, дукатов, которые дал тебе твой брат Манусос, мало, а я знаю твою расточительность, – ты скоро растратишь все. Что будет потом? Не боишься?

– Не тревожься за меня, Менегаки, – ответил ты. – Сколь бы мало я ни имел, мне этого достаточно. Сколь бы много я ни имел, мне того мало. Ты понял, что я сказал?

– Нет.

Ты засмеялся, словно дитя.

– И я тоже нет. Однако это так.

Заметив мое беспокойство, ты положил руку мне на плечо.

– Не печалься, Менегаки, – сказал ты, чтобы успокоить меня. – Я не пропаду. В мыслях у меня – великая цель, в руках – великая сила. Я отправляюсь на чужбину к франкам, и буду там бороться с самыми великими из них, – заставлю душу мою погибнуть или победить. Вот увидишь. Увидишь. И перво-наперво я схвачусь – не бойся! – с Микеланджело. Третьего дня я видел небольшую копию «Страшного Суда», который он написал в Риме. Мне не понравилось.

Твои глаза пылали огнем в лунном свете. Твой голос стал хриплым. Ты нагнулся, поднял с земли камень и метнул его вниз – в море. Словно желая показать свою силу, ты поражал волны камнями.

– Что ты на меня так смотришь? Думаешь, я захмелел от выпитого вина? Нет, я не пьян: мне не понравилось. Он воскрешает плоть, и мир снова наполняют тела, – это не по мне! Я напишу другой «Страшный Суд». Два плана: внизу разверзаются могилы, из которых выходят огромные, в человеческий рост черви – встревоженные, с поднятой головой, словно принюхиваясь к воздуху, а наверху – Христос. Только Христос. Он наклоняется, дует на червей, и воздух наполняется бабочками. Это и есть воскрешение: черви должны стать бабочками, а не возвращаться к нам, став теперь бессмертными червями.

Подняв голову, я смотрел на тебя в волшебном свете луны: воздух вокруг твоей пылающей главы наполнился бабочками.

Я открыл уж было рот, желая сказать, что этот «Страшный Суд» показался мне слишком еретическим, но ты уже разошелся и – поскольку уже близился рассвет – спешил поведать мне все свои тайны до расставания. Казалось, ты разговаривал уже не со мной, а сам с собой.

– Святой дух изображают нисходящим на главы апостолам в виде голубя. И не стыдно? Разве эти живописцы никогда не чувствовали, как дух жжет их? Да и где они нашли этого невинного аппетитного