Алоэ - Кэтрин Мэнсфилд

Хотя нет, один из них всегда нетерпеливо скакал прочь и не слушал, когда подходил другой. Может, один опасался другого — а может, грубо и черство лишал его возможности поговорить.

В вырезе платья Берил носила букетик черных анютиных глазок, и, когда колышки однажды оказались бок о бок и она склонилась над ними, цветы выпали и накрыли собой человечков.

— Как досадно их останавливать, — сказала она, поднимая цветы, — в тот самый миг, когда они могли броситься друг другу в объятия!

— Пока-пока, девочка моя, — рассмеялся Стэнли, и красный колышек ускакал прочь.

Оба окна и витражная дверь в длинной и узкой гостиной выходили на веранду. Стены покрывали кремовые обои с узорами из золотистых роз, а над белой мраморной каминной полкой висело большое зеркало в золоченой раме, где Берил еще различала свое тонущее в сумерках отражение. Напротив камина лежала шкура белого медведя, а мебель, принадлежавшая пожилой миссис Фэйрфилд, была темной и простой. У стены стояло маленькое пианино с резной крышкой, обтянутой желтым плиссированным шелком. Над ним висела картина маслом, написанная Берил: большая гроздь ломоноса казалась удивленной, поскольку каждый цветок был размером с маленькое блюдце, в середине которого помещался изумленный глаз с черной каймой. Но гостиная была еще не закончена. Стэнли собирался докупить диван «честерфилд», пару приличных стульев и бог знает что еще… А Линде и так все нравилось.

В окно влетели два крупных мотылька и закружились в свете лампы.

— Улетайте, глупышки, пока не поздно. Летите обратно.

Но они все кружились и кружились, и казалось, будто они принесли на своих крылышках тишину лунного света…

— У меня два короля, — сказал Стэнли. — А у тебя есть что-нибудь хорошее?

— Вполне, — сказала Берил.

Линда перестала качаться и встала. Стэнли посмотрел на нее.

— Что-то случилось, дорогая? — Возможно, он почувствовал ее беспокойство.

— Да нет, ничего. Пойду поищу маму.

Она вышла из комнаты и, остановившись внизу лестницы, окликнула мать. Но голос миссис Фэйрфилд донесся по коридору с веранды.

Луна, которую Лотти и Кезия видели из коляски кладовщика, была почти полной, а дом, сад, пожилая миссис Фэйрфилд и Линда — все купалось в ослепительном сиянии.

— Я рассматривала наше алоэ, — сказала миссис Фэйрфилд. — Кажется, в этом году зацветет. Редкая удача, правда? Взгляни на верхушку! Она вся в бутонах. Или это просто свет так падает?

Они стояли на ступенях, а высокий травянистый холм, где высилось алоэ, вздыбился волнами, и цветок словно катился по ним кораблем с поднятыми веслами. Лунный свет касался весел, как вода, а зеленые волны блестели от росы.

— Ты тоже это чувствуешь? — сказала Линда, и она говорила, как мать, тем особенным голосом, которым женщины общаются друг с другом ночью, словно во сне или со дна глубокого колодца. — Разве ты не чувствуешь, как оно приближается?

И ей пригрезилось, будто они с матерью были окружены студеной водой и очутились на корабле с поднятыми веслами и готовой распуститься мачтой — а вокруг студеная вода. И вот весла стремительно обрушиваются на воду, и они плывут куда-то ввысь — а внизу остаются кроны садовых деревьев, выгоны за садом, темные заросли вокруг них. Она смотрела на мать — та сидела в лодке и словно загорала в лунном свете. И все-таки лучше бы она не приходила: Линда услышала, как мать кричит гребцам: «Быстрей! Быстрей!»

Насколько же эта греза была реалистичнее, чем необходимость возвращаться в дом, где спали дети, а Стэнли с Берил играли в криббедж!

— По-моему, это все-таки бутоны, — сказала она. — Пойдем в сад, мама. Мне так нравится это алоэ. Больше, чем что-либо еще здесь. Оно останется в моей памяти надолго — даже когда я забуду все остальное.

Она взяла мать под руку, и они спустились по ступенькам, обогнули островок и вышли на подъездную дорожку, ведущую к главным воротам.

Глядя на растение снизу, она различала длинные острые шипы, окаймлявшие листья алоэ, и от этого сердце ее ожесточалось. Ей особенно нравились длинные острые шипы. Никто не посмеет приблизиться к ее кораблю или последовать за ним. «Даже мой ньюфаундленд, — подумала она, — которого я так люблю при свете дня».

Ведь она его очень любила. Обожала, восхищалась им и безмерно его уважала. И она понимала его, как никто другой на свете! Она знала его как облупленного. Он был сама искренность и, несмотря на свой жизненный опыт, оставался совсем простым, и его легко было обрадовать или обидеть.

Если бы только он не прыгал на нее вот так, не лаял так громко, не стучал хвостом и не смотрел на нее таким жадным любящим взглядом! Для нее он был слишком силен: она никогда не любила, когда на нее бросались, даже в детстве. Порою он ее пугал — пугал по-настоящему, и тогда она чуть не вскрикивала: «Ты меня убьешь!», и ее подмывало сказать что-то очень грубое, полное ненависти…

— Понимаешь, я очень хрупкая. Ты не хуже меня знаешь, что мое сердце серьезно пострадало, а доктор Дир предупреждал тебя, что я могу умереть в любую минуту. Я ведь уже выносила трех здоровых дочерей.

Да-да, так оно и было, и при мысли об этом она вырвала ладонь из материной руки. Вопреки всей своей любви, уважению и восхищению она его ненавидела.

Никогда еще это не было ей так ясно, как сейчас. Она различала все свои чувства к Стэнли, и все они были настоящими, четко определенными. Она могла бы разложить их по мешочкам — и отдельно упаковать эту ненависть, такую же реальную, как и все остальное. Жаль, что она не может разложить их по мешочкам и отдать Стэнли, особенно этот последний: хотела бы она посмотреть на мужа, когда тот его откроет…

Она обхватила себя руками и беззвучно рассмеялась. Боже мой, как же все это нелепо! На самом деле это было попросту смешно. А смешнее всего — мысль о том, что она ненавидела Стэнли (вот бы он изумился, если бы она призналась в этом вслух или дала ему пакетик!). Да, Берил сказала сегодня чистую правду: ей все безразлично. Но она не притворялась — тут Берил ошиблась: Линда смеялась, потому что не могла сдержаться…

И откуда эта мания цепляться за жизнь? Ведь это и впрямь мания! «Ради чего я себя так нежно берегу? — глумливо подумала она с беззвучным смехом. — Я и дальше буду рожать детей, а Стэнли и дальше будет зарабатывать деньги, дети и дома́ будут расти