Алоэ - Кэтрин Мэнсфилд

все больше, а сады все сильнее расширяться, и в них поднимутся целые флотилии алоэ, чтобы мне было из чего выбирать…» В самом деле, откуда эта мания цепляться за жизнь? В глубине души она понимала, что была сейчас не до конца искренна. Она знала, зачем жить, но не могла этого выразить — даже наедине с собой.

Прежде она шла, опустив голову и никуда не глядя, а теперь осмотрелась вокруг. Вот они с матерью стоят возле деревьев с красно-белыми камелиями. Как прекрасны густые темные листья в отблесках света, и округлые цветы, взгромоздившиеся между ними, словно яркие птицы. Линда потянула к себе цветок вербены, помяла его в ладони и протянула матери.

— Какой приятный аромат! — сказала миссис Фэйрфилд, поднося цветок к носу. — Доченька, ты не замерзла? Ты вся дрожишь. И руки холодные. Пойдем-ка домой.

— О чем ты думала? — спросила Линда. — Расскажи.

Но миссис Фэйрфилд произнесла:

— Да ни о чем я на самом деле не думала. Когда мы шли по саду, мне стало интересно, какие фрукты и ягоды у нас растут и много ли удастся осенью заготовить варенья. В огороде нашлись роскошные кусты черной смородины и крыжовника. Я их сегодня приметила. Хочется, чтобы полки в кладовой были сплошь забиты нашим домашним вареньем…

Дальше в рукописи содержится следующее примечание:

Один необычный факт о мадам Аллегр. У нее очень красивая походка — просто очаровательная. Я только что видела, как она прошла вглубь сада с ведром в одной руке и корзиной в другой.

Каждый вечер перед сном готовить уголь. Тогда утром останется только спуститься, поднести спичку к воронке, и к тому времени, когда оденешься, все уже будет готово! Очень разумно.

Снова приходится продираться. Я так тревожусь и переживаю из-за «Сардинии»[7], что просто не могу писать. Написанное раньше кажется мне ужасно, невозможно хорошим по сравнению с тем, что я написала вчера. Мне кажется, если со мной случится очередное потрясение (!) — если, например, объявится мадмуазель Марта[8], то я, пожалуй, справлюсь, но сейчас je veux mourir[9]. Надо написать письмо Берил к Нэн Фрай.

Как это утомительно.

«Дорогая моя Нэн, не сочти за свинство, что я так долго не писала: милая, у меня не было ни одной свободной минутки, и даже сейчас я так измучена, что еле держу в руках перо.

Что ж, страшное дело сделано. Мы действительно выбрались из головокружительного городского водоворота (!)

и вряд ли когда-нибудь вернемся обратно, поскольку мой зять приобрел этот дом, по его собственным словам, „цели ком и полностью“.

В каком-то смысле это ужасное облегчение, ведь он грозился переехать в деревню с тех самых пор, как я стала с ними жить, и, должна сказать, дом и сад ужасно хороши — в сто раз лучше той страшной городской каморки.

Но я похоронена заживо, моя милая… Хотя нет, это неподходящее слово.

У нас есть соседи, но они простые фермеры — здоровенные мужланы, которые как будто постоянно доят коров, и две страшные бабы с торчащими зубами. Когда мы переехали, они принесли нам сконов и сказали, что всегда готовы нам помочь. Моя сестра живет в миле отсюда, и она говорит, что не знает здесь ни одной живой души, так что, я уверена, и мы никогда ни с кем не познакомимся, и сомневаюсь, что кто-нибудь приедет к нам в гости из города. Сюда, конечно, ходит автобус, но ни один приличный человек даже под страхом смерти не проедет шесть миль в этой старой ужасной грохочущей колымаге с черными кожаными бортами.

Такова жизнь! Печальный конец бедняжки Б. Через пару лет я превращусь в безобразное чучело и заявлюсь к тебе в гости в макинтоше и бескозырке, подвязанной белой шелковой дорожной вуалью!

А Стэнли говорит, что мы уже обжились (да, после двух недель самого жуткого кошмара в моей жизни мы и впрямь „обжились“), и теперь он собирается каждую субботу приглашать друзей по клубу на партию в теннис. Сегодня он пообещал нам целых двоих — словно это ПОДАРОК СУДЬБЫ. Эх, милая моя, видела бы ты этих его одноклубников… толстяки, без жилета и смотреть страшно, да еще ступни вечно заворачиваются внутрь — очень странно смотрится, когда они в белых туфлях ходят по корту. К тому же они ежеминутно подтягивают брюки — представляешь? — и лупят ракетками по воображаемому мячику.

Прошлым летом я несколько раз играла с ними на клубном корте. Так вот, даже после того как я побывала там трижды, все они обращались ко мне „мисс Берил“ — думаю, ты понимаешь, что это за типаж! Этот мирок утомляет. Мама, конечно, просто в восторге от всего, но когда я доживу до маминых лет, то, наверное, тоже с удовольствием буду сидеть на солнышке и лущить горох в тазике. Но я-то — пока еще — не в ее возрасте!..

Что на самом деле думает обо всем этом Линда, я, по обыкновению, не имею ни малейшего представления. Она как и прежде — сама загадка…

Дорогая, а помнишь то мое белое атласное платье? Я полностью отрезала рукава, нашила на плечи ленточки из черного бархата и два больших красных мака с chapeau[10] моей дорогой сестрицы. Получилось очень удачно, хотя куда мне его носить, ума не приложу…»

Берил писала это письмо, сидя за столиком у окна в своей комнате. В каком-то смысле, конечно, все было чистой правдой, но, с другой стороны, это полнейший вздор и она ни слова не написала всерьез. Вернее, не так. Она испытывала именно эти чувства, но испытывала на самом деле не так. Берил, писавшая это письмо, возможно, заглядывала ей через плечо и водила ее рукой — настолько она была от нее отделена, но она, пожалуй, была более настоящей, чем другая, настоящая Берил. Давно уже крепла и набиралась сил.

Когда-то настоящая Берил просто пользовалась фальшивой, чтобы выходить из неловких положений. Та скрашивала ей неприятные минуты, помогала переносить идиотские, безобразные, а порой и гадкие события. Раньше она будто бы звала ненастоящую Берил, и видела, как та приходит и уходит, — это было для нее совершенно просто и понятно. Но это было давно. Другая, ненасытная Берил ревновала к настоящей. Вскоре она стала занимать все больше пространства и оставаться с ней дольше. Со временем она начала приходить чаще, и теперь уже настоящая Берил не всегда понимала, с ней она сейчас или нет.