Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли

Слегка взволнованный и сконфуженный своей наготой перед этим чужим человеком, молодой человек инстинктивно закрыл руками лицо.

— Иногда мне приходилось участвовать в велосипедных гонках. Там я этим штукам и научился, —болтал тем временем белокурый, поясняя свои знания массажа.

— Ну, теперь можешь встать и идти?

— Кажется, да.

После операции Жилю, действительно стало лучше.

— А куда мы пойдем? Начнем, я думаю с берега? Сейчас там видно будет...

Разумеется, разойтись в разные стороны они и не подумали.

Белокурый человек пошел уверенно вперед, Жиль—за ним.

Берег, на который судьба забросила этих двух, потерпевших кораблекрушение людей, был в этом месте очень обрывистым и скалистым и представлял из себя чудовищное нагромождение словно спаянных между собою каменистых глыб, позволявших, однако, благодаря своим сравнительно пологим склонам, в некоторых местах подойти к самой воде. Между скалами, внизу, кое где расстилалисьпесчаные отмели. Направо и налево, сколько хватал глаз, тянулись обрывы и узкие косы земли, вдававшиеся в море. Между отдельными скалами и осыпями были узкие, наполненные водою, проходы, образуя то закрытые, окружённые мрачными гранитными стенами бухточки, то какие-то дамбы, из отшлифованных прибоем валунов, напоминавшиегрубыемостовые и подходившие к береговым утесам, окаймляя собой лагуны с глинистыми, поросшими буйной растительностью, берегами.

Жиль со спутником тщательно осмотрели все ближайшие бухты, полные белоснежной морской пены и, несмотря на усталость минувшей страшной ночи, не оставили без осмотра ни одного утеса, ни одной расселины в скалах, куда только они могли заглянуть. Нигде — никого! Крикам их вторило лишь эхо и стаи, вспугнутых их шагами морских птиц, видимо, обессиленных ураганом и, при приближении людей, неохотно поднимающихся в воздух.

Целый час бродили они по этим негостеприимным скалам, пока, наконец, сильный голод не дал себя чувствовать.

На отмелях они нашли нисколько десятков съедобныхмоллюсков, а на высоком берегу, куда они вернулись, им попались деревья с какими-то зрелыми уже плодами. С жадностью страшно голодных людей они набросились на них, совершенно не думая о риске отравиться ими.

—Вот счастье!..—бормотал белокурый, прожевывая сочный плод с таким наслаждением, словно каждый кусок, им проглоченный, вселял в него уверенность, что им он спасает себе жизнь и избавлял его от страха умереть с голоду.

Жиль все еще не мог отделаться от угнетавшей его мысли о погибших. Он думал о судьбе их с ужасом. Повода сочувствовать кому-либо одному в особенности он не имел: он их мало знал в отдельности, но сердце его болезненно сжималось от глубокого сострадания, щемящего сожаления к ним всем.

Вспоминая гибель того, который боролся с волнами рядом с ним, он, по ассоциации, невольно переживал и общую картину их гибели: в ста саженях от этих скал, здесь вот, в пучине чёрного, как чернила, моря десятки чудовищных пастей, усаженных острыми как бритва, зубами, разрывали их трепещущие конвульсивно корчащиеся тела, перекусывали как былинку, руки, впивались в живое человеческое мясо… В ушах Жиля еще стоял невыразимо отчаянный вопль человека, погибшего рядом с ним, разорванногокровожадным животным — людоедом-акулой, и его взор не мог оторваться от того места чудовищной водной арены, где недавно, под покровом глухой ночи и свирепой бури, среди барахтающихся в волнах людей и разбитых шлюпок, виднелись мощные плавники этих чудовищ и вода, казалось, до сих пор была украшена в кровавый цвет после этого страшного пиршества.

Это было слишком жуткой драмой, слишком жестокой действительностью для Жиля. От ужаса подобного лишь представления о ней у него шевелились волосы на голове и что-тосдавливало ему горло. Но голод, повелительно требовавший пищи заставил его, глядя на усиленно жевавшего товарища, наконец, оторваться от моря и вновь приняться за прерванную еду.

— Все, ато ладно, все это прекрасно, — проглотив последний кусок и немного насытившись, заявил белокурый. — Пейзаж восхитительный, подзакусили мы немного и все такое прочее, но у меня, знаешь, характер общественный и общительный и одиночества, хотя бы вдвоем, я не выношу. Не запаковать ли нам с тобою наши чемоданы и не отправиться ли поискать где ни будь укрыться на ночь. Здесь я что-топобаиваюсь ночного нападения...

Жиль не мог сдержать недоверчивой усмешки:

— Но, ведь, здесь абсолютно не видно, ни признака человека, ни его жилья!

— А мы пойдем, поищем! Где ни будь да должны быть. Найдем, авось, хоть не целую виллу с верандой, так хоть, по крайности, негритянскую деревню, где ни будь по близости от реки... Я, понимаешь ли, в этих вещах собаку съел. Недаром пятнадцать лет по белу-свету таскаюсь, — вздохнул он с сожалением.

Помолчав немного и оглядевшись: — Пойдем вон на тот мысок, — прибавил он, указав правой рукой на лежавший к северу от них небольшой холм на оконечности скалистой косы.

Отсюда до него расстилалась равнина, лишь кое-где усеянная большими глыбами камней, не представлявших большой помехи. Через двадцать минут хорошей ходьбы по короткой, мягкой мураве можно было свободно дойти до холма. Справа оберег бились еще неуспокоившиеся валы океана и, взойдя на узкий мыс, впереди себя они увидели тот же низкий берег, тянувшийся дальше и образовавший полукруглый залив. Места эти не отличались ни особенной красотой, обычно почему-то приписываемой тропическим ландшафтам, ни были особенно мрачными или отталкивающими. По всей открывшейся перед ним картине были кое где разбросаны ярко зелёные пятна зарослей, жёлтые осы* пи глины, а довольно далеко на горизонте чернел лес. Нигде, сколько хватал глаз, не было видно и следа человеческого жилья.

— Однако, это печально! — невольно вырвалось у Жиля, внезапно охваченного чувством глубокой тоски.

Его спутник, внимательно присмотревшись к морю, с каким-то особо внушительным жестом поднял руку и, вместо ответа, молча ткнул в ту часть моря перед ними, где оно имело чуть уловимый желтоватый оттенок.

— Видишь, вон там пресная вода! А, значит, и люди! — убежденно пояснил он.

Его твердая уверенность немедленно передалась и Жилю. Не больше полу-лье отделяло их от лесистого склона, перед которым расстилалось грязное болото, и около которого вода в океане была, действительно, немного желта.

Сломав каждый себе в ближайшем кустарнике по палке и вооружившись ими, они пустились в путь и через полчаса добежали до первых зарослей. Стремление найти какое ни будь жилье —дикарей или негров все равно, — так сильно захватило их, что усталость минувшей ночи, после испытания, от которого они оба спаслись чудом, как не бывало. Больше всего страдали они теперь от жажды, вызванной жарой. На Жиле осталась лишь легкая серая пижама, а на его спутнике — брюки, подпоясанные ремнем, а жгучее