Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

Сабина шествовала по просторным комнатам, независимая и безупречная – от искусно уложенных блестящих волос до носочков серебряных туфелек, уверенная в себе и осознающая свое совершенство, и ее манера держаться балансировала на грани дерзости. Яркое изумрудное платье и изящное бриллиантовое колье были настолько красивы, что на их фоне другие дамские наряды померкли и их обладательницы стали казаться неряшливыми простушками. Вне всякого сомнения, присутствие Сабины еще более омрачило атмосферу вечера. По надменному взгляду зеленых глаз и слегка презрительной улыбке на вызывающе накрашенных красных губах можно было понять, что женщина знает, какой эффект производит, и наслаждается своим триумфом. Куда бы она ни направлялась, непременно в сопровождении очередного снисходительно избранного ею спутника, ее появлению предшествовала легкая суматоха. Ей действительно мало кто радовался…

Если у Сабины и была соперница среди тех, кто наполнил нынче гулкий старинный особняк, то ею могла считаться разве что Оливия Пентланд, мать Сибиллы, которая тоже ходила по комнатам, но в основном в одиночестве, приглядывая за гостями и прекрасно осознавая, что бал совершенно не задался. Она не отличалась ни броскостью, ни особым шармом и не поражала ничем, что могло бы соперничать со светским шиком зеленого платья, бриллиантов и искусной прически рыжеволосой Сабины Кэллендер; Оливия выглядела скорее мягкой, нежной и спокойной, а ее сдержанная красота открывалась не в один миг и не ослепляла. Вы не сразу выделили бы ее среди гостей, но вскоре начали бы ощущать ее присутствие, как если бы вдыхали очень тонкий, легчайший аромат. И вот наконец вы заметили… с некоторым трепетом… бледное лицо в обрамлении гладких черных волос, зачесанных назад и собранных на затылке в аккуратный пучок. Поймали чистый и искренний взгляд голубых глаз, порой, при определенном освещении, темнеющих до черноты; затем услышали ее голос – низкий, теплый, неизъяснимо манящий, поражающий сотней оттенков. А вот она рассмеялась, совсем как ребенок, над какой-то нелепицей. В Оливии мгновенно угадывалась благородная натура. И невозможно было поверить, что ей почти сорок и она мать Сибиллы и пятнадцатилетнего подростка.

Обстоятельства и присущая ей мудрость сделали Оливию женщиной, на первый взгляд, бездеятельной и непритязательной. Казалось, она управляется с любым делом спокойно и без усилий, однако при более близком знакомстве приходило понимание, что она видит и слышит все происходящее поблизости, улавливая не только явное, понятное даже умам недалеким, но и те токи, что незримо перетекают от одного человека к другому. Она обладала чудесной способностью сглаживать неприятности. Ее окружала аура безопасности, присущая лишь чрезвычайно внимательным людям, и суетный мир вокруг нее невольно притихал и успокаивался. Тем не менее в самой Оливии присутствовало нечто неуловимо тревожное. В ней скрывалась тайна, некая чуть ли не потусторонняя отчужденность. Но чтобы ощутить эту подспудную тревогу, надо было провести с Оливией, под приятной сенью ее безмятежности, не один час. И тогда совершенно внезапно, как вспышка молнии, собеседника озаряла мысль о том, что женщина рядом, столь нежная и тихая, не является настоящей Оливией Пентланд, что она лишь мираж, а где-то глубоко, прячась за внешним очарованием, обитает незнакомка, чужая, печальная и, вероятно, очень одинокая. И на самом-то деле это в ее присутствии, а не рядом с блистательной и колючей Сабиной Кэллендер людям становилось по-настоящему не по себе.

Оливия переходила средь шума и суеты бала из одной просторной комнаты в другую, тихо беседовала с гостями, наблюдала за ними и заботилась о том, чтобы все было как надо; вместе с тем она, подобно всем остальным, оказалась заворожена бунтом и триумфом Сабины, хотя ее и забавляло слегка детское бахвальство сорокашестилетней дамы – умной, независимой, даже выдающейся и уж точно не нуждающейся в бравировании своими успехами.

Оливия смотрела на Сабину, которую знала довольно близко, и думала, что за доспехами, прекрасно сработанными парикмахером, модисткой и ювелиром, скрывается прежняя рыжеволосая девчушка, явившаяся сюда ради мести и мечтающая растоптать предрассудки и уклад таких людей, как тетя Кэсси, Джон Пентланд и кузен Струтерс Смоллвуд, доктор богословия, давным-давно прозванный той же бунтаркой Апостолом Джентльменов. Оливии казалось, что и после двадцати лет, проведенных вне этого города, Сабина продолжает опасаться как самих даремцев, так и той странной, непобедимой силы, олицетворением коей они являются.

Но Сабина тоже внимательно приглядывалась к происходящему на приеме. Оливия весь вечер смотрела, как гостья пожирает глазами всех и вся, и не сомневалась, что, вернувшись завтра в Брук-Коттедж, она сможет в деталях описать нынешний бал, ибо страстно жаждет исследовать жизнь. За непроницаемой маской равнодушия таился вечный и пылкий интерес к переплетениям человеческих судеб. Сабина однажды сама охарактеризовала его как «проклятие анализа, вытягивающего радость из жизни».

Сабина искренне нравилась Оливии, видевшей в ней уникальное и довольно занятное создание, которое превратило истину и правду в фетиш. Оливия часто использовала свой ум (а она была по-настоящему умна) для того, чтобы разобраться в какой-нибудь безнадежно запутанной ситуации, стараясь разложить ее на части и тем самым выявить суть, ясную, простую и нередко горькую, ибо правда не всегда сладка и приятна.

2

Никто так тяжко не страдал от триумфального возвращения Сабины в родные пенаты, как неукротимая тетушка Кэсси. В каком-то смысле она всегда относилась к Сабине как к своей собственности (даже когда та надолго покинула прекрасный Дарем, отправившись в добровольную ссылку), примерно так же, как относилась бы к собаке, если, конечно, допустить, что пожилая леди согласилась бы терпеть рядом с собой столь нечистое животное. У самой миссис Струтерс детей не было, поэтому все выстроенные в ее голове теории воспитания она обрушила на осиротевшую дочку деверя.

В данную минуту старуха восседала на площадке в середине белой лестницы и суровым взглядом голубых глаз обозревала танцующих, еле заметно выражая свое неодобрение. Ее раздражала громкая музыка, а румяна и пудра на лицах девушек представлялись признаком вульгарности и непотребности. «С таким же успехом можно чистить зубы за обеденным столом». Она мысленно сравнивала этот званый вечер с балом, дававшимся в ее честь сорок лет тому назад и через некоторое время принесшим плоды в виде брачных уз с мистером Струтерсом. Облаченная в недорогое (ибо Кассандра Струтерс считала делом принципа жить исключительно на свои доходы) траурное платье, скорбящая по умершему восемь лет назад мужу, дама напоминала преисполненную достоинства и легкой нервозности ворону, усевшуюся на забор.

Увидев ее посреди лестницы вместе с неизменной компаньонкой мисс Пиви, Сабина не преминула заметить, что они напоминают