Рассказы монгольских писателей. Том второй - Чимидийн Алагсай

Этот дух был сильнее всего. Влекомые им, они приближались к матери, отскакивали от нее, почуяв кровь, снова подходили, тыкаясь носами в живот, отыскивая холодеющее вымя.

Буробокая попыталась высвободить соски, но у нее не хватало сил. Однако и от этого слабого движения из раны хлынула кровь, отпугнув малышей.

И все же голод удержал их. Как ни малы они были, они помнили — не могли не помнить — тепло большого шерстистого материнского живота, вкус густого и пряного молока, широкий горячий шершавый язык, достающий до любой частички их тела.

Чем это заменить? Они попробовали пощипать редкие кустики травы меж камней у воды, попили холодную воду, но голода не утолили. Молоко… Им нужно было молоко.

Поэтому, как ни страшна зияющая на знакомой серо-бурой груди рана, из которой резко пахнет порохом, слюной и кровью, ягнята все же подобрались к материнской морде, стали ее обнюхивать, тыкались носами ей в губы.

Буробокая старалась приласкать ягнят, но смогла лишь лизнуть им мордочки. Однако и этого было достаточно, чтобы в ночной уже тишине раздалось радостное ягнячье блеянье — звук, испокон веков призывающий мать к жизни.

Иссиня-черное ночное небо укрыло вершины скал и крутые склоны, изрытые древними и новыми следами рек и селей, глубокое ущелье с рокочущей на дне речкой и неподвижно лежащим большим архаром на берегу.

Всеобъемлющая тишина залила зримое и незримое пространство, ничто не нарушало ее, даже громкий рокот воды. Наступил покой для всех — живых и неживых.

Успокоились и ягнята: сколько не тыкались они носами в вымя, не смогли из него высосать ни единой капли молока — оно вдруг стало пустым.

Утомившись, ягнята прижались к родному, еще теплому животу, и уснули. А кровь капала и струилась по невидимой ночью шерсти. Рога давили, тяжесть их стала невыносимой, она заглушила даже непривычное ощущение слабости и пустоты. Буробокая, напрягая все мышцы шеи, сопротивлялась этой чудовищной тяжести.

Лишь ночной рокот реки время от времени отвлекал ее внимание. Да легкое сопение ягнят.

И вдруг ощущение пустоты пропало. Слабость ушла куда-то вовнутрь. Тупая, холодная и потому вдвойне, втройне невыносимая боль и мука пронзили огромное тело Буробокой.

Испуганные неожиданным храпом агонизирующей матери, шумом ее вдруг рухнувшей на землю головы, ягнята, вскочив, бросились прочь.

Но вернулась тишина. Вернулись и ягнята. Ткнувшись в безжизненное вымя, они уже хотели снова лечь и прижаться к материнскому животу, но их охватило непонятное беспокойство.

Что-то произошло. Они ходили возле неподвижного тела, рыли копытцами землю, тыкались в знакомую шерсть и неожиданно поняли: не стало разницы между матерью и землей. Не было теперь никого, кто мог бы напитать их густым молоком и широким горячим шершавым языком облизать их мордочки.

III

…Из-за вершины утеса, скрывающего небольшое заросшее травой плато, вынырнули первые лучи солнца, и трава, ночью неразличимая среди камней (и неба), сейчас в каплях утренней росы вдруг засверкала, словно изумруд.

В траве легко было различить вчерашние следы копыт, земля кое-где была разрыта.

Но время идет, трава, однажды примятая, распрямляется, разрытая земля зарастает.

И вот уже нет ничего, кроме блестящей на солнце травы и скал, окруживших это когда-то любимое стадом плато. Да и где само стадо? Нет его. Оно ушла навсегда…

А если дважды подняться по кручам и дважды спуститься вниз, в ущелье, на дне которого громко рокочет горная речка, то можно и сейчас увидеть на берегу череп архара с огромными рогами, а рядом два едва различимых ягнячьих черепа с чуть приметными бугорками.

Из этих-то бугорков и вырастают обычно такие рога…

Перевод Висс. Бильдушкинова.

ВОЗЧИК

Соном проснулся с первыми петухами и решил сразу же встать. Он едва дождался окончания отпуска и раньше обычного пришел к себе на пищекомбинат. Завхоз Адъяа удивился:

— Разве тебе сегодня выходить на работу? — И, не скрывая радости, добавил: — Очень хорошо! Прямо сейчас отправимся с тобой за лошадьми… Несколько тягловых лошадей нам выделили, но возни с ними, думаю, будет немало. Брать надо прямо из табуна… Дикие они наверняка… Как к телеге будем приучать, а?

Сообщение завхоза не вызвало восторга у Сонома, наоборот, он с грустью подумал: «Скрипеть на этих деревянных телегах… Обрадовал… Но ничего! Может, удастся отвертеться».

В путь отправились рано, а на место прибыли лишь после полудня. У маленькой синей палатки, разбитой прямо в степи, они заметили несколько оседланных лошадей.

— Должно быть, хозяева табуна, — сказал Адъяа.

Так оно и было. Вскоре пригнали табун.

— Выбирайте любого! — весело крикнул молодой табунщик.

Адъяа-гуай указал на несколько смирных лошадок, и табунщик сразу же принялся их арканить. Соном долго присматривался к лошадям и, наконец, выбрал грациозного вороного мерина с белыми ногами.

Табунщик без особого труда заарканил и его и, довольный выбором Сонома, заметил:

— Скакун-то с западных краев… Настоящий аргамак!

«Такого красавца и в упряжку… Нет! На нем только в гости да к любимой через перевал…» — весело подумал Соном.

Он был молод, и скакун ему пригодился: «Плохая мне досталась телега и конь чересчур норовист», — говорил он частенько и под этим предлогом отлынивал от обоза. На самом те дело, он приберегал своего скакуна для ночных поездок к своей возлюбленной, которая жила довольно далеко, у источника Шанд.

Однако ему все труднее становилось скрывать от людей свои тайные ночные поездки, так как возвращался домой он только к утру, и за короткое время скакун его не успевал остыть.

Однажды утром он попался на глаза Адъяа-гуаю, когда вел домой своего лоснящегося от пота скакуна.

Завхоз посмотрел на него и сказал:

— Следуй за мной!

На пищекомбинате он без обиняков высказал Соному все, что копил на протяжении нескольких дней.

— Такой человек нам не нужен! С завтрашнего дня ты свободен! Сегодня же сдай все, что положено… Коня отведи в конюшню. Твои товарищи уже отправились на перевозки.

Соном выслушал его и стал каяться.

— Работа мне нравится… С этого дня все будет в порядке… Поверьте!

Адъяа-гуай не стал его больше распекать и коротко бросил:

— Поговори с товарищами и постарайся хорошо работать!

Соном никак не ожидал такого исхода и очень обрадовался. Вечером вернулись его товарищи. Их лошади уже привыкли к упряжке и были смирными, а скакун Сонома продолжал всхрапывать и взбрыкивать от скрипа телег.

До наступления холодов надо было успеть перевезти весь груз, и все очень спешили. В тот же вечер перевозчики отправились в обратный путь, чтобы ночью дать