О политике, кулинарии и литературе - Джордж Оруэлл

Если мне суждено пасть, думай обо мне лишь одно:

«Где-то, в чужой земле, есть уголок,

Навеки ставший Англией!»

Теперь прочтем одно из стихотворений Элиота о Суини, например «Суини среди соловьев», – вы хорошо его знаете:

Круги рассерженной луны летят,

Скользя, на Запад до Ла-Платы…

Как я уже сказал, эти стихотворения не связаны ни темой, ни чем-либо еще, но сравнить их можно, потому что каждое из них представляет свое время и каждое казалось хорошим стихотворением в тот момент, когда оно писалось. Второе кажется хорошим и сегодня.

Не только техника, но и весь дух, мировоззрение, интеллектуальные атрибуты этих стихотворений бесконечно отличаются друг от друга. Между молодым англичанином, который окончил школу и университет и отправился восторженно погибать за свою страну с головой, забитой английскими тропинками, дикими розами и тому подобным, и скучающим космополитом-американцем, который принимает убогий ресторанчик Латинского квартала в Париже за историческую достопримечательность, – глубочайшая пропасть. Это может быть сугубо индивидуальная разница, разница, которая побуждает к тем же сравнениям, если вы прочтете рядом произведения двух характерных писателей двух периодов.

С романистами ситуация та же, что и с поэтами: Джойс, Лоуренс, Хаксли и Уиндхэм с одной стороны и, например, Уэллс Беннетт и Голсуорси – с другой. Писатели новой формации намного менее плодовиты, чем писатели старшего поколения, они более скрупулезны, больше интересуются техникой, менее оптимистичны и, как правило, больше склонны к рефлексии. Но, более того, вас все время преследует ощущение, что у них разная интеллектуальная и эстетическая основа. Как, например, если сравнивать какого-нибудь французского писателя девятнадцатого века, такого как Флобер, с таким английским писателем девятнадцатого века, как Диккенс. Француз неизмеримо более сложен, чем англичанин, хотя это не значит, что как писатель он лучше. Но позвольте мне немного отступить назад и разобраться, что представляла собой английская литература до 1914 года.

Титанами того времени были Томас Харди (который, правда, перестал писать несколько раньше, чем наступило то время), Шоу, Уэллс, Киплинг, Беннетт, Голсуорси и немного отличавшийся от них – заметим, что не англичанин, а поляк, предпочитавший писать по-английски, – Джозеф Конрад. К тому же поколению принадлежат Альфред Эдвард Хаусман («Шропширский парень») и разные поэты эпохи Георга: Руперт Брукс и другие. Были также бесчисленные комические писатели – сэр Джеймс Барри, У. Джекобс, Барри Пейн и многие другие. Если вы прочтете всех писателей, которых я перечислил, то вы получите вполне адекватную картину английских умонастроений до 1914 года.

Тогда же проявились и другие литературные тенденции, были и разные ирландские писатели. Совершенно другое течение, более близкое к нашему времени, представлял американский романист Генри Джеймс, но в мейнстриме оказались все же те, кого я упомянул выше.

Но какой общий знаменатель объединяет таких индивидуально несхожих между собой писателей, как Бернард Шоу и А. Хаусман или Томас Харди и Герберт Уэллс?

Думаю, что основной характерной чертой почти всех английских писателей того времени было их полное невежество относительно всего, что выходило за пределы английского ландшафта. Одни из этих писателей лучше, другие – хуже, некоторые политизированы, другие – нет, но все они абсолютно не подвержены никакому европейскому влиянию. Это верно даже в отношении таких романистов, как Беннетт и Голсуорси, которые весьма поверхностно ориентировались на французские и, возможно, русские образцы.

У всех этих писателей был за плечами опыт обычной респектабельной буржуазной английской жизни, и все они отличались полубессознательной верой в то, что эта жизнь продлится вечно, непрерывно становясь более гуманной и более просвещенной. Некоторые из них, например Харди и Хаусман, более пессимистичны, но все они по меньшей мере верят, что прогресс (или то, что под ним подразумевают) будет всегда желателен, насколько это возможно. Кроме того, и это сопровождается отсутствием эстетического чувства, все они не интересуются прошлым, во всяком случае, отдаленным прошлым.

В творениях писателей того времени редко можно найти то, что мы теперь сочли бы чувством истории. Даже Томас Харди, когда замахивается на громадную поэтическую драму, посвященную Наполеоновским войнам – «Основатели династий», – рассматривает их под патриотическим углом зрения школьного учебника истории.

Более того, их совершенно не интересует эстетика прошлого. Арнольд Беннетт, например, очень много сил уделил литературной критике, и ясно, что он практически неспособен разглядеть какие-либо достоинства в любой книге, написанной раньше девятнадцатого века, а в действительности и вообще не интересуется писателями, которые не были его современниками.

Для Бернарда Шоу прошлое в основном – это мусор, который надо вымести прочь во имя прогресса, гигиены, эффективности и бог знает чего еще. Герберт Уэллс, хотя позже и писал книги по всемирной истории, смотрит на прошлое с тем же недоумением и отвращением, как цивилизованный человек смотрит на племя каннибалов. Все эти люди, нравилась им их собственная эпоха или нет, по меньшей мере считали, что она в любом случае была лучше того, что было до нее, и принимали – как нечто само собой разумеющееся – литературные стандарты своего времени.

В основе всех нападок Бернарда Шоу на Шекспира было то, что последний не был просвещенным членом Фабианского общества. Если бы любому из этих писателей сообщили, что последовавшие непосредственно за ними литераторы вспомнят английских поэтов шестнадцатого и семнадцатого веков, французских поэтов середины девятнадцатого века и философов Средних веков, то они посчитали бы это своего рода дилетантизмом.

Но посмотрите на писателей, которые начинают сейчас привлекать к себе внимание – некоторые из них, конечно, начали писать намного раньше, – сразу же после прошлой войны: Джойс, Элиот, Паунд, Хаксли, Лоуренс, Уиндхэм Льюис.

Первое впечатление, если сравнивать их с другими – и это верно даже в отношении Лоуренса, – в их творчестве есть лакуны. Для начала надо сказать, что с борта была сброшена идея прогресса. Они больше не верили, что человечество чувствует себя более комфортно – от того, что снижается смертность, улучшается контроль над деторождением, совершенствуется водопровод, строится больше аэропланов, а автомобили становятся более скоростными.

Почти все они испытывают нечто вроде ностальгии по отдаленному прошлому или по какому-то периоду прошлого, от древних этрусков, которым отдал дань Лоуренс, и далее. Все они – политические реакционеры или в лучшем случае не интересуются политикой.

Никто из них не дал бы и медного гроша за всякие мелочные малозаметные реформы, которые казались столь важными их предшественникам, например избирательное право для женщин, кодекс трезвости, контроль рождаемости и требование гуманного обращения с животными. Все они