Последнее искушение - Никос Казандзакис

– Остановись, Филипп, – сказал он. – Послушай меня, старика! Скажи-ка, разве что-либо свершается в мире без воли Божьей?

– Нет, почтенный Зеведей, ничего не свершается.

– Стало быть, на то и воля Божья, чтобы он изготовлял кресты. Отпусти его! И давай не будем противиться деяниям Божьим! Это я для твоего же блага говорю. Дважды два – четыре!

Вырвавшись из объятий пастуха-верзилы, Сын Марии сразу же пошел прочь. Старухи визжали у него за спиной, яростно потрясая серпами.

– Пойдем, почтенный Зеведей, – сказал верзила. – Отмоем руки, прикасавшиеся к распинателю, и уста, говорившие с ним.

– Не обращай внимания! – ответил старик. – Конечно же, пошли – поможешь мне. Я спешу: сыновей моих нет. Один отправился в Назарет посмотреть, как происходило распинание, а другой – в пустыню, чтобы стать святым. Вот я и остался один со своими рыбачьими лодками. Пошли, вытащим неводы: они уже, наверное, полны рыбы. Я и тебя без рыбы не оставлю.

Они отправились в путь. Старик был в хорошем настроении.

– Послушай-ка, а Богу-то как быть? – спросил он, смеясь. – Мы ведь тоже ему надоели. Рыбы взывают: «Не гони нас, Господи, чтобы не попасть нам в невод!» Рыбаки тоже взывают: «Гони рыб, Господи, чтобы попали они к нам в невод!» Кого же Богу слушать? То рыб он послушает, то рыбаков. Так вот и движется мир!

Между тем Сын Марии взбирался вверх по козьей тропе, желай обойти стороной скверну – грешную деревню Магдалу. Прелестная и гостеприимная, лежала она среди финиковых пальм на перекрестке богатых торговых путей, по которым шли днем и ночью караваны то от Евфрата и Аравийской пустыни к Великому морю, то из Дамаска и Финикии к покрытому свежей зеленью ложу Нила. Есть там, у самого входа в селение, и колодец с прохладной водой, на краю которого сидит размалеванная женщина с обнаженной грудью и улыбается купцам… Прочь отсюда! Пойти по другой дороге, срезать путь напрямик к озеру и поскорее добраться до пустыни! Там, у пересохшего русла, ожидает его Бог.

Юноша вспомнил о Боге, сердце его встрепенулось, он ускорил шаг.

Солнцу уже стало жаль девушек, жавших в поле, оно начало клониться к закату и становилось ласковее. Откинувшись навзничь, жницы улеглись на снопах, чтобы перевести дыхание, перекинуться бесстыдными шутками, похохотать. Весь день на солнце, с распахнутой грудью, вспотевшие, рядом с мужчинами, которые тоже вспотели, девушки распалились и теперь освежались шутками и смехом.

Сын Марии услышал их смех и раззадоривания, покраснел и зашагал еще быстрее, чтобы никогда больше не слышать человеческих голосов. Он стал думать о другом. На память ему пришли слова кряжистого чабана Филиппа, он вздохнул и прошептал:

– Они не знают, как я страдаю, не знают, почему я изготовляю кресты, не знают, с Кем я борюсь…

Два крестьянина вытряхивали в хижине из бород и волос пыль и солому и умывались. Должно быть, это были братья. Их старая мать накрывала на каменной скамье скромный ужин, пекла на углях кукурузу, и в воздухе стояло благоухание.

Крестьяне увидали измученного, покрытого пылью Сына Марии, и им стало жаль его.

– Эй, куда это ты торопишься? – позвали они. – Ты, видать, издалека, а котомки у тебя нет. Перекуси-ка с нами краюхой хлеба!

– Попробуй и кукурузы! – сказала мать.

– Выпей-ка глоток вина, чтобы щеки порозовели.

– Я не голоден. Нет, спасибо! Будьте здоровы! – ответил юноша, продолжая путь.

«Узнают, кто я, – подумал он, – и сами устыдятся того, что приближались ко мне и говорили со мной».

– Смотри, какой упрямый! – крикнул один из братьев. – Мы, видать, не чета тебе!

«Я – распинатель!» – хотел уж было сказать он в свое оправдание, но не посмел, а только опустил голову и пошел дальше.

Ударом меча пал на землю вечер, холмы не успели даже порозоветь, как земля стала лиловой и сразу же – черной. Свет, вскарабкавшийся было на верхушки деревьев, метнулся в небо и исчез. Темнота застала Сына Марии на вершине холма. Пустивший там корни многострадальный старый кедр был изломан ветрами, но держался цепко, и корни его одержали верх в борьбе с камнями. С равнины доносился запах зерна и горящего дерева. Из разбросанных тут и там хижин поднимался вечерний дым – готовили ужин.

Сыну Марии захотелось есть и пить. На какое-то мгновение он позавидовал труженикам, которые, окончив трудовой день, измученные и голодные возвращаются в свои лачуги, еще издали видя горящий огонь, поднимающийся к небу дым и жен, готовящих ужин.

Он вдруг почувствовал, что одинок даже более, чем лисы и совы, у которых все же есть нора или гнездо, где их ожидают дорогие им теплые существа, а у него не было никого, даже матери. Он пристроился между корнями кедра и свернулся клубком, дрожа от холода.

– Благодарю тебя за все, Господи, – прошептал юноша. – За полное одиночество, за голод, за холод. Ничего мне больше не нужно.

Сказав это, он словно прочувствовал совершаемую над ним несправедливость, огляделся вокруг, как загнанный зверь, и в голове зазвенело от гнева и страха. Он стал на колени, вперив взгляд в темную тропу, откуда все еще доносился шум шагов, поднимавшихся вверх по камням. Они уже приближались к вершине. Из горла юноши невольно вырвался хриплый крик, услыхав который он содрогнулся от ужаса.

– Иди сюда, Госпожа, не прячься! Уже ночь, и никто тебя не видит. Покажись!

Затаив дыхание, он ждал.

Ни души. Только голоса ночи – спокойные, нежные, вечные, – сверчки и цикады, стенавшие ночные птицы и где-то совсем далеко собаки, лающие, потому как им дано видеть во тьме то, что не зримо для человека. Он вытянул шею в полной уверенности, что кто-то стоит перед ним под кедром, и умоляющим голосом тихо прошептал, маня невидимое: «Госпожа… Госпожа…»

Он ждал. Он больше не дрожал. По лбу и под руками струился пот.

Он взглядывался, взглядывался и слушал. Ему то чудилось, будто во тьме раздается тихий смех, то мерещилось, будто в воздухе что-то вращается, густеет, становится как бы телом и снова исчезает…

Сын Марии выбился из сил, взглядом уплотняя темный воздух. Он больше не кричал, не умолял – он выбился из сил. Вытянув шею, стоял на коленях под кедром и ждал.

Его колени были изранены о камни, он оперся о ствол кедра и закрыл глаза. И тогда, сохраняя спокойствие, даже не вскрикнув, увидел ее из-за смеженных век. Она явилась вовсе не такой, как он ожидал. Он ожидал увидеть мать, скорбящую