Мэри Мари - Элинор Портер

В любом случае я уезжаю завтра. Я так взволнована, что не могу дышать.

Глава VI, в которой я и та и другая

Снова Бостон

Я приехала вчера вечером. Мама, дедушка, тетя Хэтти и малыш Лестер – все встретили меня на вокзале. Была ли я рада их видеть? Еще бы!

Особенно потому, что утро с отцом прошло очень плохо: мне было невероятно одиноко, очень хотелось домой и я чувствовала себя совсем чужой.

Дело было так. Я надеялась, что перед отъездом снова увижу понимающую улыбку отца и искорки в его глазах или он как-то покажет, что я ему небезразлична и ему жаль, что я уезжаю. Господи, он никогда не был таким суровым и строгим, как в то утро.

Отец не произнес ни слова за завтраком; честно говоря, он пробыл на нем так мало, что не успел бы ничего сказать, да и к еде не притронулся, только выпил кофе. Затем он отодвинул стул и стремительно вышел.

Отец проводил меня на вокзал и в это время почти ничего не говорил, только спросил, уверена ли я, что ничего не забыла, и тепло ли одета. Тепло ли я одета? На дворе август, и жара стоит неимоверная! Это только доказывает, насколько он рассеян и как мало думает обо мне.

Он получил мой билет, сдал багаж, сделал остальные важные и нужные вещи, а потом мы сели ждать поезд. И что вы думаете он сделал? Поговорил со мной, сказал, как был рад, что я жила с ним, и как ему жаль, что я уезжаю, сказал и другие милые слова, которые положено говорить, когда гость уезжает? Нет, он этого не сделал.

Отец снова спросил, уверена ли я, что ничего не забыла, и тепло ли одета, достал газету и начал читать. Наверное, он притворился, что читает, потому что ни разу не перевернул страницу. Дважды, когда я смотрела на него, он задумчиво разглядывал меня. Поэтому-то я и считаю, что он просто притворялся, лишь бы не разговаривать со мной.

Но и это продлилось недолго: затем отец принялся рассматривать карту на стене напротив, потом – большое расписание в другом углу. Затем он снова посмотрел на часы с видом «неужели этот поезд никогда не придет?» и снова вернулся ко мне.

Как вы думаете я себя чувствовала, когда он на глазах у всех демонстрировал, как мечтает, чтобы я наконец уехала? Думаю, отец ждал поезда не меньше меня. Поезд еще и опоздал на десять минут; мне казалось, что он уже никогда не придет!

Я так надеялась, что отец не пойдет провожать меня до вагона. Так тяжело, когда о тебе заботятся только из чувства долга! Но он пошел, хотя я говорила ему, что прекрасно справлюсь сама и уже взрослая. Отец лишь поджал губы и сказал ледяным голосом:

– Ты так спешишь поскорее от меня избавиться?

Как будто это я хотела от кого-то избавиться! В поезде он вел себя ничуть не лучше, чем на вокзале: нервничал и суетился, как пожилая дама, и всячески демонстрировал, как хочет, чтобы все поскорее закончилось. Но потом произошла забавная вещь. Как и мама, он разговаривал с проводником. (Как это было ужасно! А ведь я на целых шесть месяцев старше, чем была!) Потом он усадил меня на место (я про отца, а не про проводника), наклонился и вдруг поцеловал… Отец! Но прежде, чем я успела что-то сказать или хотя бы взглянуть на него, он исчез, хотя до отправления поезда оставалось еще минут пять!

Я нормально доехала до Бостона, ничего особенного не произошло. Этот проводник оказался не таким милым и вежливым, как тот, с которым я ехала сюда. В вагоне не было ни дамы с ребенком, с которым можно было бы поиграть, ни симпатичного молодого джентльмена, который одолжил бы мне журналы или купил конфеты. Но ехать было недолго, поэтому я не скучала. Кроме того, я знала, что меня ждет мама.

Была ли я рада наконец ее увидеть? Еще бы! И мама, и дедушка, и тетя Хэтти, и даже малыш Лестер вели себя так, словно были рады меня видеть. Лестер, который так сильно вырос, помнил меня. Они сказали, что я тоже выросла и выгляжу очень хорошо (забыла рассказать, что, конечно же, я надела одежду Мари, хотя тетя Джейн наверняка хотела отправить меня домой в синей бумазее и башмаках из телячьей кожи. Как будто я могла появиться в Бостоне в таком виде!).

Но как же хорошо было снова сесть в автомобиль! И как прекрасно, когда люди вокруг одеты не в черную шерсть и строгие воротнички. Я так и сказала, чем мама была очень довольна.

– Ты ведь рада вернуться, дорогая? – воскликнула она, обняв меня.

Мама выглядела такой счастливой, когда я снова и снова рассказывала ей о том, как хорошо снова быть Мари, как я люблю ее, Бостон, автомобили, красивые платья, людей и шум.

Тогда она не упоминала об отце, но позже, когда мы остались в моей красивой комнате одни, чтобы я могла переодеться, мама заставила меня сказать, что отец не отвоевал у нее мою любовь, что я не люблю его больше, чем ее, и что мне больше нравится жить с ней.

Потом она задала еще много вопросов: что я делала, о тете Джейн, как она выглядит, об отце, любит ли он звезды, как и прежде. (Она расспрашивала, хотя знала почти все, потому что я уже писала об этом в письмах.) Маме было очень интересно все, что я ей рассказываю.

Мама спросила, не одиноко ли отцу, я ответила, что нет, что он легко мог бы обзавестись дамским обществом, если бы не убегал от визитерок. А когда она спросила, что я имею в виду, то рассказала ей про миссис Дарлинг и остальных – как они приходят по вечерам и воскресеньям и как отец прячется от них в обсерватории. Она рассмеялась, но тут же стала очень серьезной – такое выражение лица у нее бывает в церкви, когда она произносит Символ веры[5]. Она сказала, что это очень печально и, что она надеется, что мой отец найдет какую-нибудь достойную женщину, которая станет для него хорошей парой.

Потом позвонили к ужину, и мама замолчала. На ужине был гость. Скрипач. Он принес скрипку, и они с мамой целый час играли вместе. Он такой