Виктор Вавич - Борис Степанович Житков

«1. Н. В.»

«Я пойму, — думал Башкин, — а больше никому знать не надо... Второе! Что второе? Спокойствие и смелость!» — решил Башкин. И он с радостью поставил:

«2. С. и С.».

Ему казалось, что вот пришла судьба и дала ему белый лист: что тут напишешь, то и твое. И ему казалось странным, как он раньше не додумался, — это так просто. И он жадно думал, чего бы еще пожелать.

Был уж второй час ночи. В окна стучал дождь, и от этого в комнате казалось уютней. Башкин прилег на кровать и думал, уткнув перо в угол рта.

Резкий звонок в коридоре. Башкин вздрогнул. Привскочил на постели. Звонок рванул еще раз. Заохала старуха за стенкой. Башкин вышел в коридор. Он часто дышал. Руки слегка тряслись.

— Спросите, спросите — кто, не отпирайте, — старуха высунула нос в двери.

— Кто там? — напряженным горлом спросил Башкин.

— Телеграмма Фоминой, — ответил голос.

— Вам телеграмма, — сказал Башкин старухе.

— Господи-светы! Познь какую.

Башкин открыл.

Два городовых и околоточный быстро протиснулись в двери. Заспанный дворник хмуро глядел на Башкина. Запахло мокрым сукном.

— Вы это будете господин Башкин? — спросил околоточный, надвигаясь на Башкина рябым, серым лицом.

Башкин растерянно отступал к своей двери. Околоточный оглянулся на дворника.

Дворник закивал головой.

— Эта, эта ихняя комната, — скучным голосом сказал дворник. Облокотился плечом о косяк и достал коричневый тряпичный кисет.

— Вы что же? Посмотреть? — сдавленно сказал Башкин и попробовал улыбнуться. Перо слегка подрагивало в его руке.

— А вот по распоряжению Охранного отделения обыск, — сказал хмурым, усталым голосом квартальный. Достал платок и обтер мокрые усы. — Садитесь! — И он указал на край кровати. — Стань здесь! — Околоточный ткнул городовому пальцем. Городовой тяжело шагнул и стал рядом с кроватью.

Старуха, придерживая на груди кофту, совала издали нос.

— Ничего, ничего, — сказал околоточный, — пусть оденется, протокол подпишет. — Околоточный тяжело упал на стул и сдвинул шапку на затылок. Он, пыхтя, потянул ящик стола.

— Тут есть не мое... — сказал Башкин и дернулся с кровати. Городовой протянул толстый, как бревно, черный рукав шинели.

— На месте сидите.

— Это все разберут... там, — скучно и важно мямлил околоточный, перелистывая «Мысли» Башкина. — Тэ-экс... — и отложил в сторону. — Оружия нет? — спросил квартальный, не поворачиваясь.

— Какое, какое? — спросил Башкин. — Ножик у меня есть, — и Башкин торопливо вынул из кармана перочинный ножик и на дрожащей ладони протянул околоточному.

— ...револьвер или... бомбы, — говорил околоточный, разглядывая открытки красавиц. — Женским полом интересуетесь?

Городовой хихикнул.

— Где у вас переписка? — вдруг повернулся околоточный к Башкину, повернулся резко, зло. — Письма, письма где?

И сейчас же обратился к городовому в дверях:

— Вынь, что в комоде. Какие бумаги — сюда, — и хлопнул по столу. — Лампу, скажи, пусть даст.

Башкин слышал, как старуха зашлепала к себе в комнату. Она вернулась с лампой, совала ее городовому, услужливо, хлопотливо.

— Колпак можете снять, так светлей, — и глянула зло на Башкина. — А вот он кто, — громко шептала старуха, — вот он сказался-то когда...

Башкин заерзал на кровати.

— В чем вы меня подозреваете? Почему вы ищете? — вдруг заговорил он громко, лающим голосом. — Я не крал. Пожалуйста, я вам все покажу. Господин надзиратель! Давайте я вам покажу — это гораздо ведь проще.

— Сидите на месте, — едва слышно буркнул квартальный.

В это время резким рывком открылась входная дверь, мелодично зазвенели шпоры. Жандармский ротмистр ткнул зазевавшегося дворника. Околоточный вскочил навстречу и поправил фуражку.

— Ну что? — спросил ротмистр.

— Изымаю, — быстро сказал надзиратель и отшагнул от стола. Ротмистр, слегка согнувшись, огляделся. Повилял фалдами шинели.

— Это вы — Башкин?

Башкин встал.

— Да, да, я Башкин, только я не понимаю, ничего не понимаю, — Башкин сделал веселое лицо, — зачем-то перемяли мне белье, только из стирки... сегодня... то есть третьего дня...

— Ага, — сказал, не слушая, ротмистр. — Вы, господин Башкин, одевайтесь, мы вас задержим. А тут не беспокойтесь, — все это у вас будет цело.

— Свезешь!

— Слушаю, — сказал городовой.

Он держал пальто и помогал Башкину попадать в рукава.

— Ей-богу, я ничего... ничего не понимаю, — говорил Башкин и деланно улыбался.

Ротмистр перебрасывал книги.

Голые люди

Анна Григорьевна вернулась к столу красная, ушла лицом в себя, села и чужими рассеянными глазами мигала на Саньку, на Наденьку.

Все помолчали минуту.

— Все-таки нахал, как ты хочешь, — сказал Санька, ни к кому не обращаясь. Так, через стол. И отхлебнул чаю. Никто не ответил. Вдруг Анна Григорьевна проснулась.

— Нет, нет, — заговорила она и еще пуще покраснела, — он, наверно, перенес что-нибудь, что-нибудь ужасное... или судьбу чувствует.

— Роковой... подумаешь, — сказал Санька с полным ртом.

— Не форси, не люблю, — сказала Анна Григорьевна. Наденька молча перелистывала Ницше, прищурив глаза.

— Простите, что это у вас? — спросил Подгорный. Он глядел, как Наденька переворачивала странички.

— Ницше, немецкий... — и сейчас же уставилась прищуренными глазами на Алешку. — Скажите... мне вот интересно, — сказала Наденька, — если б вам задали вопрос, дети, скажем... Как авторитету... спросили бы: есть Бог? Нет, или лучше так: верите ли вы в Бога или нет?..

Санька глядел на Подгорного с улыбкой, с надеждой, готов был радоваться. Он не знал, что скажет Алешка — да или нет, но уж наперед верил, что здорово.

Наденька, вся сощурясь, глядела пристально на Алешку. Анна Григорьевна осторожно поставила стакан, чтоб не брякнуть.

— Должно быть, верю, — сказал Алешка, улыбнулся и сейчас же нахмурился, — потому что злюсь на него и ругаю каждый день раз по сту.

— Ну, а если б спросили: есть он?

— Спрашивали меня: членораздельно ответить не могу.

— Гм, так, — сказала Наденька. — Тогда лучше не отвечайте. — И опять принялась за странички.

— Конечно, в Бога с бородой, верхом на облаке... — начал Алешка. Он слегка покраснел.

— Это я знаю, — сказала небрежно Наденька, — вы уж ответили.