Замуж? Не смешите! Иронические эссе о любви, браке, взрослении и прочих неловкостях жизни - Роберт Льюис Стивенсон

так забавен и так подходит к случаю, что я просто не могу не процитировать несколько фраз. «Эта молодая леди во всех отношениях создана для того, чтобы сделать человека вашего склада по-настоящему счастливым. У нее приятный голос, которым она умело сопровождает свою игру на музыкальном инструменте. В ее манерах присутствует непринужденная вежливость, не слишком свободная и не слишком сдержанная. Она хорошая, рачительная хозяйка, но при этом не лишена щедрости. Что касается ее внутренних достоинств, то у меня есть основания говорить о них с еще большей похвалой: здравомыслие без тщеславия, проницательность суждений без склонности к насмешке, примерно такая религиозность, какая нравится моему Уильяму, – все это заставляет меня желать, чтобы она стала его женой». Да, именно в таком порядке: приятный голос, в меру приятная внешность, безупречные внутренние достоинства в духе прописных истин, степень религиозности, которая нравится моему Уильяму. И все – не теряя времени, прямиком под венец!

Говоря начистоту, если бы люди вступали в брак лишь по любви, то большинство умерли бы холостыми, а семейная жизнь остальных была бы нередко полна раздоров. Лев – царь зверей, но едва ли он подходит на роль домашнего питомца. Точно так же, подозреваю, и любовь – чувство слишком неистовое, чтобы во всех случаях стать хорошей основой семьи. Как и прочие бурные страсти, она обнажает в человеческом нраве не только лучшее, но и самое худшее, самые низменные черты. Подобно тому, как некоторые становятся злобными во хмелю или склочными и желчными под влиянием религиозного чувства, иные делаются угрюмыми, ревнивыми и требовательными, когда влюблены, хотя в обыденных делах и житейских ситуациях остаются честными, прямодушными и добросердечными.

Как же тогда, если исходить из гипотезы, что люди выбирают спутников жизни сравнительно хладнокровно, им удается принять удачное решение? Возникает искушение предположить, что не так уж важно, на ком жениться; что, по сути, брак – это субъективная привязанность, и если вы решились на него и сумели убедить себя в правильности этого шага, то сможете ужиться с кем угодно. Но даже если рассматривать супружество с самой прозаической точки зрения, даже если считать его не более чем своего рода дружбой, признанной властями, все равно должны существовать степени свободы и взаимопонимания, которых можно в нем достичь, а также некий принцип, которым простые люди могли бы руководствоваться в своем выборе. Каким же должен быть этот принцип? Неужели нет более определенных правил, чем те, что мы можем найти в молитвеннике? Закон и религия запрещают браки в случае близкого родства; общество вмешивается, чтобы установить сословные различия; а где же в этом важнейшем вопросе место здравому смыслу, мудрости – неужели они никак не проявляют себя? За неимением более авторитетного источника знаний, давайте попробуем поговорить об этом по-дружески: даже одна-две догадки могут оказаться полезны юношам и девушкам.

Во всем, что касается еды и питья, компании, климата и образа жизни, следует искать общность вкусов. Было бы непросто, к примеру, делить кров и стол с тем, кто встает ни свет ни заря, или вегетарианцем. В вопросах же искусства и интеллекта, по моему разумению, сходство вовсе не обязательно. Оно уж точно не играет роли в дружбе мужчин, которые однозначно предпочтут отобедать с тем, у кого доброе сердце, богатый винный погреб и острый язык, а не с тем, кто разделяет все их увлечения, но при этом удручающе меланхоличен. Если вашей супруге нравится Таппер[8], это не повод вешать нос. Она просто согласна с мнением большинства и не стесняется говорить об этом. Я всегда подозревал, что вкусы широкой публики – это продукт смешения притворства и догматизма. Уверен, если бы удалось найти честного человека без особых литературных пристрастий, он бы признался, что считает многое из Шекспира напыщенным и зачастую абсурдным, к тому же написанным на крайне туманном английском, который тяжело читать. И вот недавно я наконец смог погасить фонарь, с которым ходил, подобно Диогену, ибо встретил такого человека. Он был незаурядной личностью – бойкий, остроумный, талантливый художник с особым даром улавливать поэтическую красоту моря и кораблей. Я не особый знаток подобных вещей, но одна из его зарисовок порой встает перед моими глазами в ночной тиши. Каким могучим, подвижным и живым выглядит корабль на волнах! Как легко и стремительно он рассекает бушующее море! Не могу представить, чтобы человек, сумевший увидеть и запечатлеть это с такой силой и вдохновением, был по сути своей, как вы бы сказали, банален и зауряден. Так вот, он считал (не стыдился признать это), что Уида[9] во всех отношениях превосходит Уильяма Шекспира. Будь в мире больше людей, обладающих такой честностью, они изменили бы характер критики. И дело не в оригинальном вкусе, а в редкостной смелости. А что мы видим вместо этого? Сколько раз мы слышали, как люди, в глубине души разделяющие мнение молодого художника, разбрасываются избитыми гиперболами? Разве вас, о лучший из критиков, не тошнит, когда некоторые из ваших собственных слащавых эпитетов возвращают вам перед разинувшей рты публикой? Восторги по поводу искусства стали неотъемлемой чертой обыкновенной женщины наших дней, они вылетают из нее как по расписанию и с каким-то навязчивым воодушевлением, словно из хитроумного и хорошо отлаженного механизма. Порой, увы, даже самого сдержанного человека уносит этим потоком, и он в течение нескольких постыдных мгновений сыпет в ответ цветистыми фразами, пытаясь переиродить Ирода. Вспоминая об этом, вы всякий раз испытываете искушение твердо заявить, что не вступите в брак с тем, кто не может похвастаться прямотой Георга II и открыто признаться в своей нелюбви к поэзии и живописи.

В каком-то смысле ключевым здесь будет слово «факты». Мне доводилось беседовать с иезуитами и плимутскими братьями, математиками и поэтами, непреклонными республиканцами и милейшими пожилыми джентльменами в галстуках с рисунком «птичий глаз» – и каждый из них вкладывал в слово «факты» свой собственный сокровенный смысл. Как я ни старался, мне так и не удалось постичь принцип, которым они руководствовались. То, что было для них существенным, представлялось мне пустяковым или ложным. Мы не могли прийти к согласию относительно того, что в человеческой жизни важно, а что нет. Куда бы ни поворачивал разговор, мы неизменно оказывались спиной друг к другу в большом кругу и видели каждый свою часть небосвода, с разными горными вершинами на горизонте и разными созвездиями над головой. У каждого из нас в уме сидела своя идея, в которую мы верили больше, чем во что-либо другое, и которая придавала нашему восприятию особенный оттенок. Можно ли ждать согласия от людей, когда один из