Белинда - Рода Броутон

он не был бы и вполовину таким нудным, если бы не был по-настоящему влюблен. Когда мужчина только играет в любовь, он может быть вежливым и занимательным для других, но, – прибавляет она со взрывом смеха, – был ли наш бедный Дэвид занимательным? У него была одна-единственная вечная idée fixe. Дорогая моя, – заканчивает она, проводя легкой рукой по вздрагивающему плечу Белинды, – каким испытанием он был для бабушки и для меня! И – выше нос! – каким испытанием он станет снова!

Это было все утешение – если только это можно назвать утешением, – которое Белинде пришлось унести с собой в постель.

Глава XIII

Ленора с утренним лучом

Проснулася от тяжких снов[68].

Этим утешением Белинде приходится довольствоваться и на следующее утро, когда смутная круговерть мучительных видений сменяется для нее не менее мучительной действительностью. Она спала – к собственному удивлению – первую половину ночи; но в майскую пору день и ночь перетекают друг в друга. Час еще очень ранний, но свет уже разлит повсюду, когда Белинда проснулась с той безнадежной решительностью, тем бесповоротным разрывом оков сна, который говорит несчастной жертве, что все обманчивые попытки снова настигнуть улетевшее благословение будут тщетны. Она лежит в постели, пока это ей не надоедает; затем встает, и так как еще слишком рано звонить, чтобы пришла служанка и принесла горячей воды, – накинув пеньюар, усаживается около открытого окна и смотрит, как день восходит, светлый и ясный, над старой и грязной землей. Даже безобразный вокзал Богемской железной дороги и оштукатуренные дома получают долю ее благосклонности. Насколько же больше достается крошечному садику и усыпанным жемчужной росой тюльпанам!

С самого сотворения мира спорят о том: успокаивает ли красота природы или же, напротив, еще сильнее обостряет людское горе. Белинда согласна с последним мнением. Ей кажется, что ей было бы легче, если бы косой дождь хлестал землю, или та была бы скована морозом, или окутана снежным саваном, если бы день не дразнил ее своей чудной прелестью.

Прозрачный сияющий воздух; деревья, едва качающие верхушками на утреннем ветру; даже короткохвостые скворцы, весело расхаживающие, пока солнце подсвечивает их темные перья радужными искрами, – все это причиняло ей боль. Скворцы были в Морицбурге, тюльпаны – в саду при трактире в Ломене: найдется ли хоть один обыденный предмет, который не пробуждал бы воспоминаний?

Белинда никогда не питала особенно радужных надежд относительно своего будущего. Она не принадлежит к тем счастливым созданиям, которым долгая жизнь впереди представляется в золотом тумане. Глубокая уверенность в своей непривлекательности, угнездившаяся в ней с самого детства, которая на яркий миг была поколеблена, с новой холодной силой внедряется в ее сердце.

«Никакой телеграммы он не получал, – говорит Белинда сама себе с невыразимой горечью, – никаких дурных вестей не приходило, но он прав, что уехал. Я не из тех женщин, которые внушают любовь мужчинам! Постараюсь впредь этого не забывать».

Часы одни за другими на разные голоса бьют восемь. Утомившись от долгого сидения в одной позе, которую она забыла сменить, Белинда встает и начинает ходить взад и вперед по комнате. Вдруг раздается стук в дверь – короткий, громкий, своей живой энергией передающий характер того, кто стучит, и сопровождаемый настойчивым зовом:

– Белинда! Белинда! Ты проснулась?

Проснулась! Проснулась ли она? Она мрачно усмехается про себя.

– Да, я проснулась, – отвечает она неохотно голосом, которому тщетно старается придать сонливость.

– Так почему же ты не отпираешь? – кричит посетитель нетерпеливо, сопровождая вопрос дерганьем дверной ручки.

Но Белинда не делает ни шагу. Ей ничье общество не нужно, даже Сары, – пожалуй, Сары менее всего, ведь разве не она единственное лицо, перед которым она не сумела скрыть своего унижения?

– Что тебе нужно? – угрюмо спрашивает она.

– Если ты сейчас же не отопрешь дверь, – отвечает Сара, на минуту переставая дребезжать ручкой, чтобы ее голос прозвучал как можно пронзительнее, – то предупреждаю, что сама распечатаю и прочитаю твою записку.

Ее записку! Одним прыжком Белинда пересекает комнату, поворачивает ключ и, бледная, стоит перед сестрой.

– Кто из нас прав? – кричит Сара, влетая в комнату растрепанная, в пеньюаре, с торжествующим лицом и протягивая сестре письмо, которое та молча выхватывает. – Я была настолько уверена, что он должен был написать, что сегодня утром первым делом послала Томми к нему на квартиру; и верно, там раскопали это письмо, про которое совершенно забыли и которое должны были доставить нам еще вчера днем. Будь спокойна, на этот раз это не счет из магазина.

Белинда раскрывает конверт и напряженно глядит на бумагу.

– Как глупо! – говорит она, проводя рукой по глазам. – Почему-то я ничего не могу разобрать.

– Неужели это его почерк? – восклицает Сара, приходя к ней на помощь и с удивлением изучая адрес. – Как он ужасно пишет!

– Да, это его почерк, – говорит Белинда, вновь проводя рукой по глазам, – но очень неровный. Вероятно, изменился от волнения. Прочти ты, пожалуйста.

– Тут, кажется, нет начала, – отвечает Сара, с готовностью соглашаясь и беря в руки листок. – «Я не смогу встретиться с вами сегодня днем. О, простите меня!» Тут огромная клякса – полагаю, слезы вперемешку с чернилами. «Меня вызвали телеграммой домой». Я же говорила тебе! Дальше какое-то слово размазано, ничего толком не разобрать (глядя на бумагу искоса и прищурив один глаз). «Ужасная ката»… Какая еще ката? Что бы это могло быть? «Катастрофа» – ну конечно! Он пририсовал длинные хвостики и петли всем коротким буквам, но я вполне могу разобрать, несмотря на это… «ужасная катастрофа» «Я не знаю, что говорю. Да благословит вас Бог!» Опять кляксы! «Д. Р.» Вот и все.

– Все! – вскрикивает Белинда, протягивая дрожащую руку за запиской. – Ты уверена, что на обороте ничего нет?

– Ни строчки!

Наступает тишина. Глаза Белинды прикованы к нескольким нацарапанным словам – их так мало! – на которых должна строиться вся ее будущая жизнь. Есть ли между ними хотя одно, которое бы оправдывало ее надежды?

– Было бы гораздо целесообразнее, – говорит Сара тоном уязвленного здравого смысла, – если бы он намекнул, какого рода эта катастрофа, вместо того чтобы тратить столько изобретательности на все эти неестественные завитки и росчерки у своих «а», «с» и «s».

– Ты думаешь, она действительно есть? Действительно что-то случилось? Ему действительно телеграфировали? – взывает в тоске Белинда к своей хладнокровной и проницательной младшей сестре.

– Разумеется, его вызвали; разумеется, случилось! – отвечает Сара решительно. – Должна сказать, – прибавляет она ироничным тоном, – что ты очень высокого мнения о своем поклоннике; он должен быть польщен