Ранняя осень. История одной леди - Луис Бромфильд

Оливия поцеловала дочь в ответ и даже смогла улыбнуться:

– По-моему, ему теперь лучше. По крайней мере он позабыл о своей вечной усталости.

Собравшись уходить и поднявшись со стула, женщина услышала, как где-то вдалеке заиграла музыка. Дувший с моря ветер приносил ее сумбурные обрывки, они полнились диким, варварским ритмом, скакавшим вверх и вниз в страстном стремлении жить. Оливии невольно подумалось, что пугающую тишину старого особняка нарушила некая темная сила, вдруг воспрянувшая вместе с приходом смерти. Как будто сама жизнь праздновала первобытную, бешеную, буйную победу.

В прозрачном воздухе новоанглийской ночи звучал чужеродный пылкий наигрыш, доселе не слышанный тут; и постепенно, пока нарастало крещендо, Оливия начала узнавать мотив: то было искусное исполнение зажигательных половецких плясок из «Князя Игоря»[33], проникнутое давно забытой радостью.

Внезапно Сибилла посмотрела на мать и сказала:

– Это Жан де Сион… У меня совершенно вылетело из головы, что он приезжает сегодня. – А потом с печалью добавила: – Конечно, он не знает, что у нас произошло.

Глаза девушки на какое-то мгновение блеснули и тут же погасли, и это имело странное, сокровенное отношение к пламенной музыке. Вновь жизнь торжествовала над смертью. Оливия еще долго вспоминала эту минуту… неугасимый свет того, что не имеет конца.

Глава 7

1

Новости дошли до тетушки Кэсси лишь на следующее утро в десять часов и понесли ее, полную слез и укоризны, по пыльной дороге к Пентланд-Хаусу, где она без промедления объявила, что оскорблена до глубины души, ибо надо было позвать ее сразу.

– Я бы вскочила с постели и тут же примчалась к вам, – твердила она. – Сплю-то я все равно очень плохо. Я бы все здесь организовала. Ну как же вы сразу не подумали про тетушку Кэсси?

Оливия решила не говорить ей, что они держали ее в неведении именно потому, что знали о ее способности вскочить и сразу примчаться.

Миссис Струтерс охотно взвалила на свои тощие плечи все семейное горе. Она рыдала на манер профессиональной плакальщицы. Она задернула шторы в гостиной, ибо, по ее мнению, смерть не выглядит достойной, если в комнатах не царит тьма; она сидела в уголке и принимала соболезнования, словно переживала тяжелее всех… словно только она одна и переживала. И к себе, в увенчанный бельведером с куполом особняк, она возвращалась лишь поздно ночью, завтракая, обедая и ужиная в Пентланд-Хаусе, отчего ее брат наконец не выдержал и на второй день прямо посреди обеда резко проговорил:

– Кэсси, или ты прекращаешь свое бесконечное бормотание, или ешь у себя дома. Легче от твоего присутствия не становится.

Услышав это, пожилая леди поднялась со стула и в пароксизме горя и унижения, причитая и рыдая, покинула комнату. Однако же не почувствовала себя достаточно оскорбленной, чтобы начать столоваться дома. Миссис Струтерс осталась в Пентланд-Хаусе, объявив: «Без меня им не справиться». Потом она, разумеется, поделилась с дрожащей и беспомощной мисс Пиви, которая, как перепуганный кролик, носилась по ее поручениям, своим удивлением от того, с каким равнодушием братец с невесткой отнеслись к смерти. Ни слезинки не проронили, даже не опечалились. Им бы поменьше черствости, подчеркнула тетушка. Они совершенно не чувствуют трагедию. И, вновь зарыдав, Кассандра Струтерс привычно пустилась в воспоминания о том, как мальчик, совсем еще крошечный, сидел, бледненький и грустный, на полу в ее большой и пустой гостиной, листая Библию с иллюстрациями Доре.

А наедине с мисс Пиви еще и добавила:

– Именно в такие часы на поверхность выходит воспитание человека. Впервые в жизни Оливия не выдержала экзамен. Нет в ней понимания того, как надо себя вести в эти дни. Воспитывайся она на благородных принципах, здесь, среди нас…

Для самой тети Кэсси смерть являлась неким механистическим, формальным действом с полагающейся чередой традиционных ритуалов.

Им необыкновенно повезло, заметила она, что по соседству живет епископ Смоллвуд (Сабинин Апостол Джентльменов), который сможет провести похоронную службу. И это правильно, что Пентланда будет хоронить Пентланд (как будто никто иной в этом мире не был достоин подобной чести). И тетушка направилась к епископу обсудить церемонию. Она запланировала чрезвычайно сложную систему рассадки в церкви близких и дальних родственников: всех этих Кейнов, Мэннерингов, Сутерландов и Пентландов. И даже заглянула к Сабине напомнить, что присутствие на похоронах обязательно, что бы та ни думала по данному поводу. Сабине ни в коем случае не следовало забывать, что она вернулась в мир цивилизованных людей, ведущих себя как леди и джентльмены. А каждому, кто заглядывал в темную гостиную Пентланд-Хауса, старуха неизменно докладывала о бессердечии и черствости племянницы, так и не соизволившей появиться здесь с положенным визитом.

Но она не знала того, что было известно Оливии и Джону Пентланду: им Сабина прислала короткое, отрывистое, почти бессвязное письмо без затертых и набивших оскомину благопристойных фраз, и это письмо значило для них гораздо больше, чем плач, шепот и прочий шум, доносящийся с первого этажа, куда бесконечной чередой тянулись посетители со всей округи.

Когда под рукой у Кассандры Струтерс не оказывалось мисс Пиви, она использовала в качестве посыльного Энсона… грустного беднягу Энсона, неприкаянно бродящего по дому, потому что смерть прервала легкое и бессобытийное течение жизни, в которой все шло по заранее составленному плану. Смерть ухитрилась спутать все карты. И было невозможно сказать наверняка, что чувствует Энсон Пентланд, потеряв сына. Он ни с кем не разговаривал, а раз в суете пришлось отложить работу над «Семьей Пентланд и колонией Массачусетского залива» и стол мистера Лоуэлла завалили цветами, то ему ничего не оставалось делать, кроме как путаться у всех под ногами и подставлять голову под едкие упреки тетушки.

Именно тетя Кэсси с Энсоном открыли большую коробку с розами, присланную О'Харой. Именно тетя Кэсси тощей рукой, исчерченной голубыми венами, открыла конверт, на котором черным по белому было написано: «Для миссис Энсон Пентланд». И все та же тетушка принудила Энсона прочитать вложенную в конверт записку:

Дорогая миссис Пентланд,

Вы знаете, что я чувствую. Все слова излишни.

Майкл О'Хара

И именно тетя Кэсси воскликнула:

– Какая наглость! Да как он вообще посмел прислать цветы?!

И тетя Кэсси принялась вновь и вновь перечитывать записку, словно это могло помочь открыть тайный смысл двух загадочных предложений. А потом тетя Кэсси отнесла записку Оливии и внимательно наблюдала, как та ее читает и спокойно