Дом профессора - Уилла Сиберт Кэсер

на Юго-Западе по следам тех самых первопроходцев, еще одно в Мексике, наезды во Францию повидаться с назваными братьями. Но заметки, документы и идеи всегда возвращались в эту комнату. Здесь их переваривали, сортировали и вплетали в нужное место его истории.

По справедливости, швейная была самым неудобным кабинетом, какой только можно вообразить, но это единственное место в доме, где профессор мог достичь уединения, отгородиться от засасывающей драмы домашней жизни. Никто не топал над головой, и лишь смутное, обычно приятное ощущение происходящего внизу проникало, как испарения, по узкой лестнице. Других преимуществ у комнаты точно не было. Тепло от печи не доходило до третьего этажа. Швейная не обогревалась ничем, кроме ржавой круглой газовой печки без дымохода – печки, которая сжигала газ не полностью и отравляла воздух. Чтобы это исправить, приходилось держать окно открытым – иначе при таком низком потолке воздух быстро становился непригодным для дыхания. Можно было бы убавить огонь в печке и оставить окно чуть приоткрытым, но внезапный порыв ветра мог задуть проклятую штуковину, и тогда глубоко погруженный в работу человек задохнулся бы, не успев этого заметить. Профессор обнаружил, что зимой лучший метод – включить газ на полную мощность и держать окно широко открытым на крючке, даже если приходится надевать кожаную куртку поверх рабочего пиджака. Такая конфигурация кое-как доставляла достаточно воздуха для работы.

Теперь профессор удивлялся, почему так и не поискал печку получше, более новой модели, или хотя бы не покрасил эту, облезлую и ржавую. Но он мог существовать, только преодолевая неудобства. Аскетом профессор отнюдь не был. Он знал, что ужасно эгоистичен в отношении личных удовольствий и борется за них. Если что-то доставляло ему радость, он добывал это, пускай приходилось продать последнюю рубашку. Отказываясь от многих так называемых насущных нужд, он позволял себе роскошества. Например, удобную электрическую лампу, подключенную к розетке над письменным столом. Профессор предпочитал писать при верной керосиновой лампе, которую сам заправлял и чистил, но случалось, что канистра в чулане оказывалась пустой; тогда, чтобы набрать еще керосину, приходилось спускаться через весь дом в подвал, а по пути профессор почти неизбежно отвлекался на занятия детей или жены или замечал, что линолеум на кухне протерся под раковиной, где служанка задевает ногой, и останавливался его прибить. В этом опасном путешествии вниз через обитаемый дом было легко потерять настрой, энтузиазм, даже самообладание. Поэтому, когда лампа пустела – а это обычно случалось на самых важных местах рукописи, – профессор натягивал на лоб козырек и работал при ослепительном свете грушевидной лампочки, торчащей из стены на коротком изогнутом стержне футах в четырех над столом. Тяжело для глаз, даже таких хороших, как у него. Но раз оказавшись за столом, профессор не смел его покинуть. Он обнаружил, что можно приучить разум быть активным в определенное время, как желудок приучается быть голодным в определенные часы дня.

Если кто-то в семье болел, профессор вообще не поднимался в кабинет. Два вечера в неделю он проводил с женой и дочерьми, и раз в неделю они с женой ходили в ресторан, или в гости, или в театр, или на концерт. Оставалось всего четыре вечера. По субботам и воскресеньям Сент-Питер, конечно, был свободен, и в эти два дня работал как шахтер под обвалом. Августе не разрешалось приходить по субботам, хотя ей платили и за этот день. Все то время, пока профессор так яростно работал по ночам, днем он зарабатывал: нес полную преподавательскую нагрузку в университете и отдавал себя сотням студентов на лекциях и консультациях. Но то была другая жизнь.

Сент-Питеру годами удавалось вести две жизни сразу, обе очень напряженные. Он с радостью сократил бы работу в университете, с радостью кормил бы студентов мякиной и опилками – многие преподаватели больше ничего не давали и прекрасно справлялись, – но его несчастьем была любовь к молодости, слабость к ней, она воспламеняла его. Если в целой аудитории заурядных юношей и девушек находился хоть один горящий взгляд, один сомневающийся, критический ум, одно живое любопытство, профессор становился их рабом. Любовь к знанию была его повелительницей. С годами эта отзывчивость не истощилась, как не истощаются магнитные токи; она никак не связана со Временем.

Но профессор не зря жег свечу с обоих концов – он достиг желанной цели. За счет множества мелких скупердяйств он умудрялся быть расточительным, не имея ни гроша, кроме профессорского жалованья, – небольшой доход жены с капитала, унаследованного ею от отца, он, конечно, не трогал. Путем лишений и комбинаций, столь многочисленных и тонких, что теперь от одной мысли о них болела голова, он полностью выкладывался на лекциях и одновременно вел увлекательную творческую работу. Сент-Питер верил: можно сделать что угодно, если достаточно сильно захотеть. Стремление – это творчество, магический компонент процесса. Если бы существовал инструмент, позволяющий измерить стремление человека, можно было бы предсказать, чего он добьется. Только однажды профессору удалось измерить силу стремления, пускай приблизительно, в своем студенте Томе Броди – и он высказал пророчество.

У этой комнаты, места стольких поражений и побед, была одна прекрасная черта. Если выглянуть из окна, то вдалеке, у самого горизонта, виднелась длинная полоса голубой дымки – озеро Мичиган, внутреннее море детских лет профессора. Когда он уставал и тупел, когда белые страницы перед ним оставались пустыми или покрывались перечеркнутыми фразами, он бросал работу, садился на поезд до полустанка в двенадцати милях отсюда и проводил день на озере под парусом; то прыгал в воду поплавать, то качался на спине рядом с бортом, то снова забирался в лодку.

Вспоминая детство, профессор вспоминал голубую воду. Конечно, на ее фоне возникали определенные человеческие фигуры: практичная, волевая мать-методистка, добрый отец – отпавший от Церкви католик, старый дед-канадец, братья и сестры. Но великим фактом жизни, всегда доступным спасением от унылости было озеро. Солнце вставало из него, с него начинался день; оно было как открытая дверь, которую никто не мог закрыть. Суша со всем ее унынием никогда не могла окружить тебя полностью, взять в кольцо. Достаточно взглянуть на озеро, и знаешь, что скоро станешь свободным. Просыпаясь утром, дети первым делом видели озеро за бугристым коровьим пастбищем, усеянным косматыми соснами; озеро проходило через дни как погода – не то чтобы предмет размышлений, но часть самого сознания. Когда зимним утром на ледяных глыбах, оскольчатых и белых, играли золотистые и розовые отблески от медного солнца за серыми облаками, профессор не разглядывал подробности и не знал, отчего счастлив; но теперь, сорок лет спустя, мог