Дом профессора - Уилла Сиберт Кэсер

Когда мальчику было восемь лет, родители продали приозерную ферму и перетащили его с братьями и сестрами на хлебородные земли центрального Канзаса. Сент-Питер чуть не умер. На всю жизнь запечатлелись в памяти несколько мгновений в поезде, когда эта ошеломляющая невинная синева за песчаными дюнами навсегда исчезла из виду. Он чувствовал себя как утопленник, уходящий под воду в третий и последний раз. Ни одно позднейшее горе, а их хватало, не проникало так глубоко и не казалось таким окончательным. Даже в долгие счастливые студенческие годы, проведенные в семье Тьеро во Франции, эта полоса голубой воды была единственным, по чему он тосковал. Летом он ездил с мальчиками Тьеро в Бретань или на побережье Лангедока; но его озеро оставалось самим собой, как оставались самими собой Ла-Манш и Средиземное море. «Нет, – говорил он мальчикам, которые вечно расспрашивали его о le Michigan, – оно совершенно другое. Это море, но не соленое. Оно синее, но его синева совсем другая. Да, там есть облака, и туманы, и чайки, но… не знаю, il est toujours plus naïf»[4].

Позже, когда Сент-Питер искал работу преподавателя (он был очень влюблен и спешил жениться), из нескольких предложенных вакансий он выбрал Гамильтон не потому, что эта должность была лучшей, а потому, что профессору казалось: жить можно где угодно, лишь бы рядом с озером Мичиган. Вид озера из окна кабинета все эти годы помогал профессору больше, чем помогли бы все удобства, без которых он обходился.

А вот в этом углу, под старомодными «формами» Августы, он всегда собирался поставить архивные шкафы, но так и не выкроил времени и денег. В шкафах поместилось бы всё: и заметки, и брошюры, и отрывочные черновики будущих фрагментов рукописи, которым было суждено окончательно оформиться только через многие годы. Но профессор так и не купил шкафов, а теперь они, в общем-то, и не нужны; все равно что запирать конюшню, когда лошадь украли. Потому что лошадь украдена – именно это он сейчас чувствовал острее всего. Несмотря на все, без чего пришлось обходиться, профессор закончил «Испанских первопроходцев» в восьми томах – без шкафов, без денег, без приличного кабинета и приличной печки – и без поощрения, Бог свидетель! Судя по интересу, которым читатели всего мира встретили первые три тома, с тем же успехом профессор мог бы бросить их в озеро Мичиган. На них робко писали рецензии в специализированных и педагогических журналах другие преподаватели истории. Никто не понял, что Сент-Питер добивается чего-то совершенно нового, – все решили, что он стремится к тому же, что и другие историки, просто не слишком умело. Ему советовали взять на вооружение более ровный и приятный стиль Джона Фиске[5].

Сент-Питеру было, честно говоря, плевать – во всяком случае, в те золотые дни. Когда цельный план повествования с каждым днем прояснялся все больше, когда профессор чувствовал, что рука все лучше справляется с материалом, когда все глупые условности, якобы обязательные для такого труда, отпадали, а отношения с работой становились с каждым днем все проще, естественнее и счастливее, – мнение профессора Имярек о трудах Сент-Питера так же мало заботило последнего, как и самих испанских первопроходцев. После выхода четвертого тома Сент-Питер обнаружил, что несколько молодых людей, разбросанных по Соединенным Штатам и Англии, крайне заинтересованы его экспериментом. После выхода пятого и шестого томов читатели начали высказывать в лекциях и в печати интерес к трудам профессора. Два последних тома принесли ему определенную международную известность и так называемые награды – и в том числе Оксфордскую премию по истории, с денежным содержанием в пять тысяч фунтов. На них профессор и построил новый дом, куда теперь не хотел переезжать.

– Годфри, – серьезно сказала жена однажды, уловив иронические нотки в каком-то замечании мужа о новом жилище, – может, ты предпочел бы потратить эти деньги на что-нибудь другое, а не на строительство дома?

– Нет, дорогая, ничего такого нету. Если бы на этот чек можно было снова купить удовольствие, которое я получал, работая над книгами, у нас не было бы нового дома. Но такого не купишь и за двадцать тысяч долларов. Великие наслаждения не достаются настолько дешево. Я больше ни к чему не стремлюсь, спасибо.

II

Вечером Сент-Питер в новом доме одевался к ужину. Должны были прийти обе дочери с мужьями, а также гость из Англии. Миссис Сент-Питер, проходя мимо двери мужа, услышала шум воды. Зашла в комнату и дождалась, пока он вышел в халате, вытирая полотенцем мокрые чернильно-черные волосы.

– Теперь-то ты признаешь, что приятно иметь собственную ванную? – спросила жена, глядя мимо него в залитую электрическим светом сверкающую белую кабинку, которую он только что покинул.

– Разве я когда-то отрицал? Но больше всего мне нравятся стенные шкафы. Нравится, что хватает места для всей одежды, не приходится вешать пиджак на пиджак и истязать колени, нашаривая ботинки в темных углах.

– Конечно, нравятся. И в твоем возрасте гораздо солидней иметь собственную комнату.

– Это удобно, конечно, хотя надеюсь, я еще не настолько стар, чтобы вызывать отвращение? – Он глянул в зеркало и расправил плечи, словно примеряя пиджак.

Миссис Сент-Питер рассмеялась – приятным, легким смехом, искренне веселясь:

– Нет, ты очень хорош собой, дорогой, особенно в халате. С каждым днем становишься все красивее и все нетерпимее.

– Нетерпимее? – Он опустил ботинок и посмотрел на жену. В последнее время профессора не покидала мысль, что это жена становится все нетерпимее ко всему, кроме зятьев; что, вероятно, так пойдет и дальше, и он обязан свыкнуться с этим.

– Полагаю, это естественный процесс, – продолжала она, – но тебе следует стараться, стараться серьезно, взять себя в руки там, где это влияет на счастье дочерей. Ты слишком суров со Скоттом и Луи. Все молодые люди страдают глупым тщеславием – у тебя его тоже хватало.

Сент-Питер сидел, положив локти на колени, подавшись вперед и рассеянно играя кисточками на поясе халата.

– Знаешь, Лиллиан, я упражнялся в добродетели терпения. Я больше терпения проявил к этим двум, чем к тысячам юных шалопаев, прошедшим через мои руки. Мое терпение перетрудилось, выдохлось. Вот в чем дело.

– Ах, Годфри, как можно до такой степени не сознавать, что творишь? Но не будем сейчас спорить. Наденешь смокинг? И постарайся сегодня быть внимательным и любезным.

Полчаса спустя прибыли мистер и миссис Скотт Макгрегор и мистер и миссис Луи Марселлус, а вскоре после них –