Дом профессора - Уилла Сиберт Кэсер

VII

Утром меня разбудило ржание моей лошади в сарае. Я свел ее к подножию тропы, где оставил сундук, и погрузил ей на спину вещи, которые были нужны мне в хижине. Той ночью я просидел допоздна, поджидая Блейка, хотя знал, что он не вернется. Через несколько дней я поехал в Тарпин разузнать о нем. Билл Хук показал мне лошадь Родди. Тот продал ее конюшне за шестьдесят долларов. Начальник станции сообщил, что Блейк купил билет до станции Уинслоу в штате Аризона. Я послал телеграммы начальнику станции и диспетчеру в Уинслоу, но они не смогли дать мне никаких сведений. Явился отец Дюшен с очередным объездом, и я рассказал ему всю историю.

Он рассудил, что Блейк рано или поздно вернется и что я только упущу его, если отправлюсь искать. Он посоветовал мне провести лето на месе, заняться учебой, подтянуть испанскую грамматику и латынь. У него были знакомые вдоль всей железной дороги Санта-Фе, и он был уверен, что мы сможем найти Блейка, если будем давать объявления в местных газетах вдоль пути – в Альбукерке, Уинслоу, Флагстаффе, Уильямсе, Лос-Анджелесе. Проведя с отцом Дюшеном несколько дней, я вернулся на месу, чтобы ждать.

Никогда не забуду ночь моего возвращения. Я переправился через реку за час до заката и стреножил лошадь на широком дне Коровьего каньона. Луна уже взошла, хотя солнце еще не село, и серебрилась, как ранние звезды на большой высоте. Со дна глубокого каньона небесные тела кажутся гораздо более далекими, чем с равнины. Подъем стен как будто создает дополнительное расстояние для глаз. Я лег на одинокий валун, похожий на остров на дне долины, и стал смотреть наверх. Серая полынь и синевато-серые скалы вокруг уже погрузились в тень, но высоко надо мной стены каньона окрашивал пламенный цвет заката, и Город на скалах, окутанный золотой дымкой, лежал на фоне темной пещеры. Через несколько минут он тоже посерел, и лишь край скалы наверху сохранял красный оттенок. Когда и тот погас, я все еще видел медный отблеск в пиньонах вдоль краев верхних уступов. Свод неба над каньоном был серебристо-синим, с бледно-желтой луной, и вскоре звезды задрожали в нем, словно кристаллы, брошенные в совершенно прозрачную воду.

Я помню все это, потому что в некотором смысле то была первая ночь, которую я по-настоящему провел на месе, – первая ночь, когда я присутствовал там целиком. Я впервые увидел месу как единое целое. Она сложилась в моем понимании в цельную картину, как серия экспериментов, когда начинаешь видеть, к чему они ведут. Во мне что-то произошло, что позволило согласовать и упростить, и этот процесс, происходящий у меня в сознании, принес мне великое счастье. Я был словно одержим. Волнение от первого открытия казалось очень бледным по сравнению с этим чувством. Для меня меса больше не была приключением, а стала религиозным переживанием. Я читал у древнеримских поэтов о сыновней почтительности и знал, что именно ее чувствую к этому месту. Раньше она была смешана с другими мотивами; но теперь, когда они исчезли, я испытывал чистое счастье.

То, что началось той ночью, продолжалось все лето. Я оставался на месе до ноября. Я впервые занимался методично и осмысленно. Я одолел испанскую грамматику и прочитал двенадцать книг «Энеиды». Я учился по утрам, а после обеда работал, расчищая беспорядок, оставленный немцем при упаковке… приводил в порядок руины, чтобы они могли дождаться – может быть, еще через сотню лет – настоящего исследователя. Едва ли я могу надеяться, что жизнь подарит мне еще одно такое лето. То был мой высший миг. Каждое утро, когда первые солнечные лучи касались вершины месы, пока остальной мир был в тени, я просыпался с чувством, что нашел все, а не потерял. Я был неутомим. Там, наверху, один на один с солнцем, я словно каким-то образом впитывал его энергию напрямую. А ночью, наблюдая, как оно опускается за край равнины подо мной, я чувствовал, что не смог бы вынести еще часа этого палящего света, что я полон до краев и нуждаюсь в темноте и сне.

За все лето я так и не поднялся в Орлиное Гнездо, чтобы достать свой дневник – должно быть, он до сих пор там. Я не испытывал нужды в тех записях. Вернуться к ним означало бы двигаться назад. Я не хотел возвращаться и распутывать события шаг за шагом. Возможно, я боялся потерять целое в частностях. Так или иначе, я не пошел за дневником.

В те месяцы я не слишком беспокоился о бедняге Родди. Я твердил себе, что объявления наверняка его найдут – я знал его привычку читать газеты. Бывают периоды, когда жизненная сила слишком обильна, чтобы омрачиться, слишком упруга, чтобы долго унывать. По утрам, спеша из хижины к тому месту в Городе на скалах, где я занимался под кедром, я порой пугался собственного бессердечия. Но ощущение узкой тропы, протоптанной мокасинами в плоской скале, радовало ноги, как приятный вкус во рту, и я, сам не замечая, забывал о Блейке. Я обнаружил, что читаю слишком быстро, и начал заучивать длинные отрывки из Вергилия наизусть – если бы не это, я, возможно, разучился бы пользоваться голосом или стал бы разговаривать сам с собой. Когда я теперь заглядываю в «Энеиду», то всегда вижу две картинки, одну на странице, а другую за ней: сине-фиолетовые скалы и желто-зеленые пиньоны с плоскими вершинами, скученные домики жмутся друг к другу для защиты, грубая башня возвышается среди них твердо, спокойно и мужественно, а позади темная пещера, в глубине которой – хрустальный родник.

Счастье – вещь необъяснимая. Верьте моему слову. Позже мне выпало достаточно бед, но у меня было это лето, высокое и синее, как отдельная маленькая жизнь.

Следующей зимой я вернулся в Парди и снова поселился у О’Брайенов, работал на ремонте путей, занимался с отцом Дюшеном и пытался получить хоть какие-то известия о Блейке. Теперь, вернувшись на железную дорогу, я был уверен, что найду его. Я ездил в Уинслоу и в Уильямс, расспрашивал железнодорожников. Мы давали объявления всеми возможными способами, задействовали всех агентов железной дороги Санта-Фе, полицию и католических миссионеров, предлагали тысячу долларов награды тому, кто его найдет. Но ничего не вышло. Отец Дюшен и наши тамошние друзья все еще ищут. Но чем старше я становлюсь, тем больше понимаю, что сделал в ту ночь на месе. Кто предаст верность и дружбу, как