Дом профессора - Уилла Сиберт Кэсер

Когда мне получшало, я спросил, как давно уехал этот немец и что он сделал с вещами.

«О, он уже три недели как убрался. Не стал терять времени. Хотя вел себя со всеми порядочно, никто на него не сердится. Это на твоего напарника в городке сердиты. Фехтиг забрал вещи прямо с собой, взял внаймы товарный вагон и сам поехал в другом вагоне в том же составе. Думаю, сейчас он уже в море. Он направился прямо в Мехико и должен был погрузить вещи на французский корабль. Боялся, видимо, что могут возникнуть проблемы с вывозом древностей через американские порты. А через Мехико можно вывезти что угодно».

Больше я не хотел слушать. Пошел в гостиницу, взял номер и лег, не раздеваясь, ждать рассвета. Хук должен был утром отвезти меня и мой сундук на месу. Все мои злоключения в Вашингтоне были ничем по сравнению с той ночью. Я думал, что Блейк, должно быть, сошел с ума. Я ни минуты не сомневался, что он не хотел меня предать, но проклинал его глупость и самонадеянность. Я никогда прямо не говорил ему, как именно отношусь к вещам, которые мы раскопали вместе, – о таком не говорят напрямую. Но он должен был знать; он не мог прожить со мной все лето и осень, не поняв этого. И все же до той ночи я и сам не знал, что дорожу этими вещами больше всего на свете.

При первых проблесках рассвета я вскочил с ложа пыток и пошел в конюшню, чтобы поднять Хука с койки. Мы позавтракали и выехали из города на лучшей упряжке Хука. По пути к месе у нас случилась поломка – одно из старых высохших колес разлетелось в щепки. Хуку пришлось отпрячь лошадей и вернуться в Тарпин за новым колесом. Все заняло невероятно много времени, и солнце уже шло на закат, когда Билл высадил меня с сундуком у подножия тропы в Черном каньоне. Каждый дюйм этой тропы был мне дорог, каждый изящный изгиб старых корней пиньона, каждый рискованный участок вдоль скальных уступов и глубокие извилины, ведущие вглубь, в заросли и в безопасность. Цвела дикая смородина, и там, где тропа поднималась по склону узкого оврага, на солнце аромат был такой густой, что я размяк. Мне хотелось лечь и уснуть. Мне хотелось увидеть всё, потрогать всё, как ребенку, что долго был в отъезде и наконец вернулся домой.

Когда я выбрался на крышку месы, лучи заходящего солнца косо падали сквозь маленькие скрюченные пиньоны – свет струился между ними, красный, как пламя костра днем, они буквально плавали в этом свете. Снова я испытал то восхитительное чувство, которое не испытывал больше никогда и нигде, – чувство пребывания на месе, в мире над миром. И воздух, Боже мой, какой воздух! Мягкий, покалывающий, золотой, горячий с легким холодком, наполненный запахом пиньонов – словно дышишь солнцем, дышишь цветом неба. Внизу позади меня простиралась равнина, уже исчерченная полосами теней, фиолетовая, пурпурная и цвета жженого апельсина, до самого горизонта. Передо мной лежала плоская меса, усеянная редкими старыми кедрами, немногим выше меня ростом, но с корявыми стволами толщиною почти с меня. Я двинулся по ней, и моя длинная черная тень побежала впереди.

Я направился прямо к хижине, которая стояла примерно в трех милях от места, где тропа выходила наверх. Я увидел поднимающийся дымок раньше, чем саму хижину. Блейк стоял в дверях, когда я подошел. Я не смотрел на него, но чувствовал, что он заглядывает мне в лицо.

«Ничего не говори, Том. Не набрасывайся на меня, пока не выслушаешь всю историю», – сказал он, когда я подошел.

«Я и так уже слышал достаточно, – выпалил я. – Что тебя толкнуло на это, а, Блейк? Что тебя толкнуло?»

«Понимаешь, это был шанс один на миллион. Не было времени посоветоваться с тобой. Может, один человек на много тысяч хочет купить древности и готов заплатить настоящие деньги. Я уже понимал, чем закончится твоя вашингтонская кампания. Я знаю, ты думал о крупных суммах, как и я. Но то были пустые мечты. Четыре тысячи – не так уж и плохо, такое не каждый день получишь. К тому же он взял на себя все расходы. А ведь это страшно дорогая работа – вывезти такие хрупкие вещи. Кто еще захотел бы их купить, скажи мне? Нам пришлось бы таскать их по „Гарвей-хаусам“ и продавать по доллару за миску, как нищие индейцы. Я поймал самый благоприятный случай для нас обоих».

Я ничего не сказал, потому что сказать нужно было слишком много. Я стоял снаружи у хижины, пока золотой свет не посинел. На небе замерцало несколько звезд, едва заметных на озаренном небосводе, а над нами пролетели ласточки, возвращаясь в свои гнезда на скалах. Было время дня, когда все возвращается домой. По привычке и от усталости я вошел. Кухонный стол был накрыт к ужину, и я по запаху понял, что на плите готовится рагу из кролика. Блейк зажег керосиновую лампу и умолял меня поесть. Я не пошел в спальню, потому что знал: полки там пусты. Я слышал, как Блейк говорит со мной, но слышал словно сквозь сон.

«Кто еще захотел бы их купить? – твердил он. – Люди много шума поднимают из-за таких вещей, но не хотят платить за них нормальные деньги».

Когда я наконец сказал, что мысль о продаже никогда не приходила мне в голову, я уверен, он подумал, что я вру. Он напомнил, как мы раньше говорили, что правительство заплатит нам большие деньги.

Я признал, что надеялся получить плату за труды и, возможно, какую-то премию за наше открытие. «Но я никогда не думал продавать эти вещи, потому что они не мои – и не твои! Они принадлежали этой стране, штату и всем людям. Они принадлежали таким мальчишкам, как ты и я, у которых нет других предков. А ты взял и продал их стране, у которой и без того предостаточно древностей. Ты продал тайны своей страны, как Дрейфус».

«Дрейфус был невиновен. Его оклеветали», – пробормотал Блейк. По этому пункту он никак не мог меня не поправить.

«Его, может, и оклеветали, а ты точно виноват! Хоть бы был кто-нибудь в Вашингтоне, кому я мог бы послать телеграмму и остановить этого немца в порту!»

«Вот именно. Если бы в Вашингтоне это хоть кого-нибудь хоть капельку волновало, я бы не продал. Но