Дом профессора - Уилла Сиберт Кэсер

Весной, ровно через год после ссоры с Родди, я оказался здесь и вошел в ваш сад, и все, что было дальше, вы знаете.

Книга третья

Профессор

I

Порой Сент-Питер размышлял о том, что самые важные вещи в его жизни определил случай. Его учеба во Франции была случайностью. Семейная жизнь сложилась удачно главным образом благодаря обстоятельству, которое не было заслугой ни Сент-Питера, ни его жены. Молодые люди с хорошими задатками, сильно влюбленные друг в друга, они не были бы счастливы, если бы Лиллиан не унаследовала небольшой доход от отца – всего около тысячи шестисот долларов в год, но эти деньги изменили всё. Несколько памятных периодов, когда одна служанка ушла, а другую еще не успели найти, доказали профессору, что Лиллиан не может экономить гроши, ходить в затрапезном и делать работу по дому, как жены некоторых его коллег. При таких условиях она становилась совершенно другим человеком – раздраженным и озлобленным.

Том Броди был случайностью, которую Сент-Питер никак не мог бы предсказать; его странное появление, странная история, целеустремленность, ранняя смерть и посмертная слава – все это было фантастично. Фантастично и то, что этот бездомный мальчишка сотворил богатство для человека, о котором даже не слышал, для «кочевника, бродяги-чужеземца»[36]. Профессор часто вспоминал странно горький вскрик баритона в «Реквиеме» Брамса на словах: «Собирает сокровища и не знает, кому достанутся они!»[37] Неистовство этой строки казалось профессору неуместным, пока он не прочитал ее в свете истории собственной семьи.

Сент-Питер считал, что ему повезло в жизни. Он не стал бы проживать ее заново, даже если бы мог, – возможно, ему больше не привалила бы такая удача. Ему выпало два романа: один – сердца, который наполнял его жизнь многие годы, и второй – ума, воображения. Как раз когда утренняя яркость мира начала для него угасать, явился Броди и подарил ему своего рода вторую молодость.

Благодаря исследованиям Броди еще много лет после того, как они с профессором перестали быть учеником и наставником, профессор мог с первозданной свежестью воспринимать то, что стерлось от употребления. Душа юноши была сверхизобильным источником тепла, которое всегда присутствует там, где есть богатое прорастание. Разделять его мысли означало видеть старое в преображающем новом свете.

Если последние четыре тома «Испанских первопроходцев» оказались более простыми и неизбежными, чем предыдущие, то этим профессор в значительной степени был обязан Броди. Когда Сент-Питер только начинал работу, он понимал, что его главный недостаток – отсутствие ранних впечатлений, тот факт, что он не провел юность на великом ослепительном Юго-Западе, где разворачивались приключения его первопроходцев. Как раз когда он приступил к третьему тому, явился юноша, выросший там, – юноша с воображением, с подготовкой и проницательностью, порожденными очень необычным жизненным опытом; у него в кармане были тайны, которые старые тропы, камни и водные русла открывают только отрочеству.

Через два года после того, как Том закончил университет, они взяли список манускрипта отца Гарсеса[38], сделанный лично профессором с оригинала в Испании, и вместе отправились на Юго-Запад. К осени они верхом объехали каждую милю маршрута первопроходца. Том мог прочитать фразу из дневника Гарсеса и найти точное место, где тот пересек реку Колорадо в определенное воскресенье 1775 года. Зная имя одного пуэбло, Том всегда мог найти путь, по которому миссионер добрался до следующего.

Именно в этой поездке они побывали на Синей месе Тома, вскарабкались по лестнице из скрепленных цепями сосновых стволов в Город на скалах и в Орлиное Гнездо. Там они достали дневник Тома из каменной кладовки, где он запечатал его много лет назад перед бесплодной поездкой в Вашингтон.

Следующим летом Том отправился с профессором в Мексику. Третье лето они планировали провести вместе в Париже, но ничего не вышло. Броди промешкал с деталями оформления патента, а затем наступил август 1914 года. Отец Дюшен, миссионерский священник, бывший учитель Тома, остановился в Гамильтоне по пути в Бельгию, спеша домой, чтобы там служить в каком угодно качестве. Выдубленный стихиями старик пробыл в Гамильтоне всего четыре дня, но за это время Броди все решил, составил завещание, собрал вещи и попрощался. Он отплыл с отцом Дюшеном на «Рошамбо».

До сих пор Сент-Питер сожалел, что так и не попал тогда в Париж с Томом Броди. Он хотел снова посетить любимые места вместе с ним: пройтись осенним утром по Люксембургскому саду, когда желтые конские каштаны блестят после дождя; постоять перед памятником Делакруа, глядя, как солнце играет на бронзовых фигурах: Время, уносящее юношу, который пытается схватить пальмовую ветвь – или, может быть, возложить ее как приношение художнику? Впрочем, какая разница. Это могло бы иметь значение для Тома, если бы случай одной великой катастрофой не смёл всю молодость, все пальмы и почти что само Время.

А что, если бы Том оказался благоразумней и не уехал бы со своим старым учителем? Сент-Питер иногда задумывался, что стало бы с его учеником, попадись он в ловушку мирского успеха. Он не мог представить себе, как Том строит «Броди» или становится благонамеренным гражданином Гамильтона. Как изменились бы его голубые глаза, его красивая длинная ладонь с отклоняющимся вбок большим пальцем, которая всегда касалась лишь вещей, символизирующих идею? Останься Том в живых, и этой руке выпали бы иные заботы. Коллеги-ученые, жена, город и штат потребовали бы от нее исполнения многих обязанностей. Ей пришлось бы написать тысячи бесполезных писем, составить тысячи правдоподобных отговорок. Ей пришлось бы «управлять» большими деньгами, становясь орудием женщины, требования которой с годами только росли бы. Том избежал всего этого. Он создал в мире что-то новое – а награды, бессмысленные ритуальные жесты оставил другим.

II

Все дни того лета, пока профессор отправлял семье во Францию бодрые отчеты о своих занятиях, он, если честно, делал очень мало. Он начал – и притом кое-как – аннотировать дневник, который Том вел на плато, записывая подробности каждого дня работы среди руин вместе с погодой и любыми необычными происшествиями повседневной жизни. Здесь были подробные описания каждого найденного орудия, каждого клочка ткани и осколка керамики, часто сопровождаемые весьма выразительными карандашными набросками предмета и предположениями о его назначении и об укладе жизни, в которой он играл роль. Для Сент-Питера этот простой отчет был почти красив своей сдержанностью, глупостями, которых ему удалось избежать, и тем, о