Дом профессора - Уилла Сиберт Кэсер

добраться до двери, прежде чем лишились чувств. Я была на втором этаже, когда раздался грохот. Кажется, я никогда в жизни не слышала, как люди падают, но почему-то сразу поняла, что это такое.

– Извините, что напугал вас. Надеюсь, у вас от газа голова не разболится.

– Все хорошо, что хорошо кончается, как говорят. Но, господин профессор, мне кажется, вам не следует разговаривать. Сможете снова заснуть? Я могу остаться до утра, если вам так лучше.

– Буду очень признателен, если вы останетесь. Меня это утешит. Я чувствую себя довольно-таки одиноким, впервые за много месяцев.

– Это потому, что ваша семья возвращается. Хорошо, господин профессор.

– Вы ведь часто занимаетесь таким – дежурите и просиживаете ночи с людьми?

– Ну, если случается шить в доме, где кто-то болен, меня иногда просят помочь.

Августа села у стола и снова взяла свою религиозную книжечку. Сент-Питер с полузакрытыми глазами лежал, наблюдая за швеей – рассматривая в ее лице все человечество, словно после длительной отлучки из мира мужчин и женщин. Подумай он раньше об Августе, раньше встал бы с рундука. Ее образ сразу подсказал бы правильное решение.

Августа, размышлял он, всегда была корректирующей, исправляющей силой. Когда она шила для семьи профессора, то завтракала у них в доме – это было частью договоренности. Августа приходила рано, часто прямо из церкви, и завтракала с профессором перед тем, как просыпалась остальная семья. Нередко Августа сообщала ему какое-нибудь мудрое наблюдение или высказывала деликатное замечание, с которого следовало начать день. Она вовсе не боялась говорить вещи, которые были тяжело, уныло правдивы, и хотя профессор морщился от них, уходил он с чувством, что они ему полезны, что следовало бы их слушать и почаще. Августа была похожа на вкус горьких трав; она представляла лишенную цветов сторону жизни, от которой он всегда убегал, – и все же, когда приходилось с ней столкнуться, он обнаруживал, что эта сторона не совсем уж отвратительна.

Иногда Августа звонила миссис Сент-Питер и сообщала, что запаздывает на день, потому что в семье, где она шьет, кто-то умер и «она там нужна». Когда профессор видел ее за столом на следующее утро, ее лицо бывало самую малость мрачней обычного. Поедая обильный завтрак, она отвечала на вежливые расспросы профессора о болезни или похоронах с подобающей серьезностью, а затем легко переходила к другой теме, не задерживаясь на мрачной ноте. Он говаривал, что не возражает слушать рассказы Августы о смертях, которые словно бы чаще обычного случались у нее на пути, потому что в ее изложении смерть казалась не такой уж невыносимой. У Августы не было сентиментальности, которая рождается от страха перед смертью. Она говорила о смерти так же, как рассказывала о суровой зиме, или дождливом марте, или о любых других печалях природы.

Лежа в тепле и расслабленности, но не желая спать, Сент-Питер подумал, что сейчас предпочитает общество Августы обществу любого другого человека на свете. Она видала виды, она основательна, стоит обеими ногами на земле и, несмотря на свою практичность и суровость, добра и верна. Он даже чувствовал, что у него есть какие-то инстинктивные, не поддающиеся определению, но реальные обязательства перед ней. А когда признаешь что-то реальным, этого достаточно – на данный момент.

Если быть предельно честным, профессор не чувствовал никаких обязательств перед семьей. Лиллиан достались лучшие годы его жизни, почти тридцать лет, и они были радостными, ничто не может этого изменить. Но они прошли. Дочери выросли и больше не нуждаются в нем так сильно. Когда на Китти нападает определенный стих, она всегда приходит к отцу. Но Розамунда во время той чикагской вылазки за покупками показала, насколько болезненными могут быть отношения между отцом и дочерью. Однако была еще Августа; целый мир Август, с которыми можно отправляться в путь.

Всю вторую половину дня он просидел за этим столом, где теперь читала Августа. Он обдумывал свою жизнь, пытаясь понять, где совершил ошибку. Возможно, ошибка была просто в направлении ума. Он так и не научился жить без восторга. А придется научиться, точно так же, рассудил он, как в стране, где действует сухой закон, придется научиться жить без хереса. Теоретически он знал, что жизнь без радости, без страстных горестей возможна и даже может быть приятной. Но он никогда не предполагал, что ему самому придется жить именно так.

Все лето он был подавлен, но, заверяя доктора Дадли, что не впал в меланхолию, говорил правду. У него не возникало мысли о самоубийстве, как не возникало мысли о том, чтобы растратить чужие деньги. Он всегда считал самоубийство серьезным проступком против общества – за исключением времен больших бедствий, когда оно становилось формой протеста. Однако стоило ему столкнуться со случайной возможностью гибели, и он не нашел в себе желания сопротивляться; он позволил случаю править его жизнью, как бывало уже много раз. Профессор не помнил, как вставал с дивана, хотя помнил кризис, момент острого, мучительного удушья.

Временное отключение сознания, похоже, принесло ему пользу. Он отпустил что-то – и оно ушло: нечто драгоценное, что он, вероятно, не смог бы отпустить сознательно. Его родные вряд ли когда-нибудь поймут, что он уже не тот человек, с кем они прощались, уезжая; они будут слишком счастливо заняты собственными делами. Если его апатия их ранит, то во всяком случае не так сильно, как был ранен он сам. Зато он хотя бы почувствовал почву под ногами. Он подумал, что знает, где стоит, и сможет с мужеством встретить «Беренгарию» и будущее.

Примечания

1

Сумасбродного (фр.).

2

Отсылка к рассказу Анатоля Франса «Ивовый манекен», в сюжете которого много совпадений с «Домом профессора».

3

У. Шекспир, «Макбет», акт I, сцена 2. В переводе Б. Пастернака: «Противники – как два пловца, которым // Борьба мешает двигаться в воде».

4

Оно всегда более простое (фр.).

5

Джон Фиске (Эдмунд Фиске Грин, 1842–1901) – американский философ и историк.

6

Канаки – насмешливое прозвище канадцев.

7

Подведением итогов (фр.).

8

Филлида – персонаж древнегреческой мифологии, фракийская царевна, которая покончила с собой в разлуке с любимым и была превращена в миндальное дерево. В эпоху Ренессанса, западноевропейского барокко и вплоть до начала XIX века Филлида – популярный образ страдающей возлюбленной в литературе и