Неизданные рассказы - Томас Клейтон Вулф

на стадион в Берлине. И как тот год отсутствия свидетельствовал о жестоком и прогрессирующем распаде в жизни всех людей, которых я знал, так и этот год свидетельствовал об усилении концентрации, потрясающей организации, огромном сближении и упорядочении огромной коллективной силы всей страны. И как будто эти Игры были выбраны в качестве символа этой новой собранной мощи, средства, чтобы показать всему миру на конкретных примерах, какой стала эта новая мощь, казалось, что вся энергия и сила во всей стране была собрана и дисциплинирована для этой цели. Вероятно, более грандиозной демонстрации не знала современность: Игры перестали быть Играми, перестали быть соревновательными состязаниями, на которые народы мира присылали свои команды. Игры были упорядоченной и всепоглощающей демонстрацией, к которой готовилась вся нация, и в которой принимала участие вся нация.

Никто из тех, кто был свидетелем этой грандиозной демонстрации, никогда ее не забудет. В огромной зрелищности этого события сами Игры отошли на второй план. Но великая организаторская сила и гений немецкого народа, которые так часто использовались для достижения столь благородных целей, никогда не проявлялись так захватывающе, как сейчас. За всю историю Игр не было такой полной и безупречной подготовки, такой спокойной и упорядоченной дисциплины.

Не имея опыта в подобных делах, немецкий народ построил могучий стадион, который был не только самым красивым, но и самым совершенным по своей конструкции и назначению из всех, что были построены в современности.

И все сопутствующие и вспомогательные элементы этого великого сооружения – бассейны, большие залы и малые стадионы – были расположены и спроектированы с одинаковым единством красоты и использования.

Организация была великолепной. День за днем огромные толпы людей, с которыми не приходилось сталкиваться ни одному городу современности и которые, несомненно, перегрузили бы и свели с ума все транспортные средства Нью-Йорка, обслуживались с тишиной, порядком и скоростью, поражающими воображение.

Ежедневное зрелище поражало своей красотой и великолепием. От одного конца Берлина до другого, от Люстгартена до Бранденбургской башни, вдоль всей широкой улицы Унтер-ден-Линден, по огромным аллеям и проспектам феерически зеленого Тиргартена, через весь Западный Берлин до самых ворот стадиона, город представлял собой захватывающее зрелище королевских знамен – не просто бесконечные ярды перевязанных ленточек, а знамена высотой в пятьдесят футов, такие, которые могли бы украсить боевой шатер какого-нибудь великого императора. Это был захватывающий цветовой турнир, от которого захватывало дух, и который в своем массовом великолепии и величественном достоинстве делал все безвкусные декорации наших Всемирных ярмарок, инаугураций, великих парадов похожими на заурядные карнавалы.

И в течение всего дня, с самого утра, Берлин превратился в могучее Ухо, настроенное, внимательное, сосредоточенное, на Стадионе. От одного конца города до другого воздух стал единым голосом. Зеленые деревья вдоль Курфюрстендамм заговорили: из непроглядного воздуха, скрытый и утопающий в десяти тысячах деревьев, голос говорил со стадиона с четырьмя миллионами людей – и впервые в жизни уху янки выпало странное приключение услышать знакомые термины легкой атлетики в переводе на язык, который использовал Гёте. Сейчас ему сообщат, что будет забег Лидеров, потом Промежуточный забег, наконец Финальный пробег и победитель: Оуэнс – Oo – Ess – Ah.

Между тем, по этим огромным, увешанным знаменами дорогам, весь день непрерывно толпились люди. От края до края широкая набережная Унтер-ден-Линден была сплошь покрыта бесчисленной ордой терпеливо топающих немецких ног. Отцы, матери, дети, молодежь, старики – весь материал нации со всех концов земли, с широко раскрытыми глазами, полные удивления, шли мимо чуда этих непрекращающихся с утра до ночи знаменных путей.

А между ними мелькали иностранные лица: смуглые черты француза или итальянца, гримаса из слоновой кости японца, соломенные волосы и голубые глаза шведа, яркие пятна цвета олимпийских курток, крупные американцы в соломенных шляпах, синих мундирах с олимпийской печатью и белых фланелях, и другие команды других стран, с яркими и смелыми цветами своих собственных.

И были великолепные демонстрации марширующих людей, иногда без оружия, но ритмично, большие полки коричневых рубашек, проносящиеся по улицам; снова непринужденно, молодые люди, смеющиеся, разговаривающие друг с другом, длинные ряды телохранителей Гитлера, в черной форме и кожаных сапогах, люди отряда защиты, тянущиеся непрерывными линиями от резиденции вождя на Вильгельмштрассе до арок Бранденбургер Тор; И вдруг резкая команда, и мгновенно, незабываемо, жидкое чавканье десяти тысяч кожаных сапог, когда они сошлись вместе, с шумом войны.

К полудню все огромные подступы к Играм, та заколдованная дорожка, по которой Вождь сам шел от Вильгельмштрассе к большому стадиону, находившемуся за много миль, были обнесены стенами войск, за которыми терпеливо, плотно, невероятно, день за днем ждали массы народа.

И если внутри стадион представлял собой чудо цвета, структуры, спланированного дизайна, то снаружи – огромная масса людей, ожидающих, ждущих – это было воспоминание, которое невозможно забыть. Все было спланировано и сформировано для этой триумфальной цели, возможно; но люди – они не были запланированы. Они просто стояли и ждали день за днем – бедные люди земли, скромные люди жизни, рабочие и жены, матери и дети земли. Они стояли там, потому что у них не было денег, чтобы купить волшебный картонный квадратик, который позволил бы им занять место в волшебном кольце. Они были там только с одной целью – ждать с утра до ночи двух кратких и золотых мгновений дня: момента, когда придет Вождь, и момента, когда он уйдет.

И наконец он пришел: и что-то, как ветер по траве, всколыхнулось в этой толпе, и издалека накатил прилив, в котором родилась надежда, голос, молитва земли. И Гитлер медленно подъехал на сверкающем автомобиле, прямой и стоящий, безмолвный и неулыбчивый, с поднятой рукой, ладонью наружу, не в нацистском приветствии, а прямо вверх, с таким благословением и таким жестом, как у Будды или Мессии.