Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

только простота ее и может служить ручательством за ее подлинность. Я не приношу извинений за то, что приблизила язык автора к современному, так как в противном случае он был бы часто непонятен. Удивительное совпадение событий сообщает повествованию по меньшей мере вероятность, а царствование Елизаветы было временем романтическим. Если эта Дама — не порождение фантазии, то ее судьба не знает себе равных; род, к которому она принадлежала, именитый историк определил как блистательно несчастный.

Персонажи, вплетенные в ткань повествования, в целом не противоречат исторической правде, а если любовь или дружеские чувства затеняют недостаток или ярче освещают достоинства, то лишь разумно будет снизойти к слабости, свойственной всем в каждом особом случае. История, подобно живописи, увековечивает лишь выдающиеся свойства ума, тогда как лучшие и худшие поступки властителей проистекают из пристрастий и предубеждений, которые живут в их сердцах и уносятся ими в могилу.

Разрушительное действие времени оставило в повествовании пробелы, которые порой лишь увеличивают его занимательность. Нерушимое почтение к правде не позволяет мне заполнить эти пробелы даже там, где они наносят ущерб повествованию. Сердцам представителей обоего пола, которых природа наделила восприимчивостью, а жизненный опыт — утонченностью, смиренно предлагаю это повествование, уверенная, что они найдут его достойным своего внимания.

София Ли

АДЕЛАИДЕ МАРИ ДЕ МОНМОРАНС

Часть I

Долгий и скорбный жизненный путь прошла я, и теперь, когда сокрушено мое сердце многими горестями и иссякли в глазах слезы, чтобы оплакать их, все мои помыслы обращены к могиле, на краю которой я стою. Зачем же требовать, безмерно великодушный друг мой, чтобы вновь я пережила свои несчастья? Такова была особенность судьбы моей, что, хотя познала я и в муках утратила все те привязанности и надежды, кои возвышают и украшают род человеческий, едва мое немощное тело скроется во прахе, из которого вышло, как не останется следов моего существования — разве что в уязвленной совести тех, кто наметил меня как одинокую жертву, осужденную страдать за преступления предков, ибо поистине не могла я сама заслужить столь плачевного жребия в жизни, что прожила, и в смерти, что мне предстоит.

Увы! Ваша благосклонная привязанность требует моих воспоминаний, кои вызовут к жизни печальные образы, схороненные в груди моей, и вновь откроют кровоточащие раны моего сердца. Однако безграничное несчастье таит в себе нравственный урок, и если эти страницы станут достоянием читателей, то пусть научится человек, сетующий на малые невзгоды, быть справедливее к своему Создателю и к себе самому, вследствие неизбежного сравнения. Но не притязаю ли я дерзко на чрезмерную значительность, поучая таким образом? Увы, докучность — дорого оплаченное право несчастных.

Моя жизнь началась событием столь невероятным, что лишь изложенные далее обстоятельства могут склонить читателя к доверию. С той поры, как обрела способность размышлять, помню я себя и сестру, одного со мною возраста, в некоем жилище в обществе дамы и служанки, постарше ее. Каждый день мы получали все необходимое для нашего существования и развития, приносимое словно бы невидимой рукой, ибо редко случалось, чтобы я не видела рядом кого-нибудь из тех немногих лиц, что меня привычно окружали. Наше Убежище нельзя было назвать пещерой, так как в нем было много комнат, а каменные стены его явно были сложены человеческими руками, однако каждая комната существовала особо, отделенная от других сводчатыми переходами со множеством ступеней, а свет проникал сквозь окна с цветными стеклами, так высоко расположенные, что мы не могли смотреть из них на внешний мир, и такие тусклые, что солнечные лучи оказались для нас новы и непривычны, когда мы покинули свое уединение. Эти подробности мы стали замечать лишь по мере того, как созревал наш разум; поначалу же мы, в силу привычки и неведения, довольствовались существующим, нимало не задумываясь над тем, что нас окружало. Упомянутая мною дама звала нас своими детьми и ласкала обеих с родительской нежностью. Она была щедро наделена тихим очарованием, и неудивительно, что мы, не имея иного предмета поклонения, любили ее всей душой. По утрам мы сходились в одной из комнат, больше прочих, где некий в высшей степени достойный господин служил молебен, всякий раз заключая его рассуждением о том, сколь благодетельно затворничество. От него мы узнали, что существует страшное и обширное место, именуемое миром, где горстка спесивых людей помыкает миллионами обездоленных, направляемая несколькими людьми, хитроумными и ловкими; что Провидение милостиво оградило нас от тех и от других; что благодарность наша должна быть безмерна. Молодые сердца бывают исполнены неясных порывов и слишком подвластны возвышенным и восторженным впечатлениям. С течением времени незаметно росло влияние на нас этого человека; мы видели в нем существо высшего порядка, чему немало способствовала и его наружность. Вообразите высокую сильную фигуру в черном одеянии, властную строгость обращения. Черты его были отмечены следами многих скорбей и печатью преждевременной старости, неизменно привлекавшей к себе внимание. Пламенный и благородный взор, изящное достоинство, с каким он встречал старость, покоряющее сердца торжественное звучание его голоса:

Когда высокий храм чела

Цветы могильны осеняют3 —

все это делало безграничным авторитет отца Энтони, как мы называли его вслед за матушкой, которой, как мы понимали, он доводился братом. Он обыкновенно обедал вместе с нами и затем исчезал до утра таким образом, что мы не знали ни как, ни куда он уходит. В его отсутствие мы занимались мелкими полезными делами или проводили время в беседах с нашей матушкой, которая все свои силы отдавала единственной задаче — развивать и воспитывать наши юные умы, ибо мира мы были научены страшиться. Она была нашим миром, и вся нежная привязанность, на которую, как показало время, так щедро мое сердце, была отдана ей и моей сестре. Годы и печали сообщили усталую утонченность ее безупречно правильным чертам, в нежно-гармоничном облике красота и элегантность, отвечающие самому требовательному вкусу, соединялись с женской беспомощностью, которая, если она неподдельна, чарует неотразимо. Нрав у нее был спокойный и ровный, а ум обогащен обширными познаниями, которые она неустанно расширяла ежедневными занятиями. От природы склонная к серьезным размышлениям и разделяя с ней любовь к ее занятиям, я обычно проводила рядом с нею те часы, которые Эллинор отдавала своим игрушкам и Алисе, чья память хранила множество чудесных сказок, столь милых детям. По мере того, как день ото дня ширился круг наших мыслей, мы стали все чаще задумываться над своим происхождением и своей затворнической жизнью. Мы знали, что отец