Убежище, или Повесть иных времен. Роман - София Ли

душа моя, я выразила желание свидеться с женщиной, бывшей в моих глазах, если не считать Елизаветы, ужаснее всех живущих на земле людей. Эта просьба породила у монахинь надежду на мое скорое обращение, и их обхождение со мной стало немного сердечнее. Я узнала от них, что негодяи, лишившие дни мои покоя и радости, объясняли произошедшее только несчастной случайностью и утверждали, что не имели иных поручений, кроме как препроводить лорда Лейстера в Англию; совершалось же это столь скрытно, что явно указывало на отсутствие у них законных полномочий. Все происходило в такой глубокой тайне, что и замысел и исполнение остались неизвестны стражам порядка. Чтобы избежать огласки, тело лорда Лейстера было незамедлительно перенесено во внешнюю усыпальницу при монастырской часовне, там забальзамировано и приготовлено к отправке в Англию, вслед за королевским повелением, которому эти люди, по-видимому, только и подчинялись. Драгоценности и деньги, принадлежавшие и лорду Лейстеру, и мне, когда мы въезжали в роковые для нас руанские ворота, казалось, исчезли вместе с ним; ничего не было известно и о размещении тех сумм, о которых я упоминала, и я убедилась, что из богатства, мне некогда обещанного, я унаследовала только вдовье покрывало.

Так как я терпеливо сносила религиозные наставления и проповеди монахинь, а также многочисленных монахов, объединивших усилия с ними, чтобы добиться моего обращения, леди Мортимер через несколько дней согласилась повидаться со мной, дабы самой судить о результатах их стараний. Эта дерзкая женщина полагала, что своим визитом оказывает мне снисхождение, и едва удостоила меня протянутой руки, от прикосновения которой я содрогнулась. Не замечая моей бледности, моего состояния, моего монашеского облачения, она спокойно беседовала с сестрами и монахами, а я продолжала лить слезы, не остановимые никаким человеческим усилием. Спутник леди Мортимер, в котором я угадала ее младшего сына, заговорил со мной языком сочувствия. Чуждый религиозному фанатизму матери, он отзывался о моем несчастии как о тяжелой трагедии, а о лорде Лейстере — как о человеке, чья гибель достойна глубочайшей скорби, и был безутешен оттого, что, задержавшись в пути, прибыл, к несчастью, слишком поздно, чтобы предложить нам свою помощь. Говорил он по-английски. Его слова, тон, его английская речь проникли мне в душу, и в ней зародилась слабая надежда, которая и помогла мне вынести последовавший затем разговор. Леди Мортимер обратилась ко мне в манере одновременно навязчивой и высокомерной и разговаривала со мной как с неразумной девицей, которая непрестанно приносила в жертву слепой и непростительной страсти все то, к чему ее обязывали требования религии и морали. Она утверждала, что я одна повинна в мученической гибели моей матери, что на мне лежит этот неискупимый грех; с ужасом говорила о беззаконном союзе, который, поскольку он не санкционирован Папой, не может, в ее глазах, считаться браком, и чрезвычайно гордилась тем, что столь блистательно задумала свой план разлучить нас. Как оказалось, сведения о нашем местонахождении были переданы ею Елизавете, которая настояла на тайной выдаче лорда Лейстера ее посланцам. Это требование леди Мортимер приняла с радостью, видя в исполнении его самый легкий и надежный способ вернуть меня в лоно католической Церкви. План захватить лорда Лейстера среди ночи принадлежал, как она признавала, ей: в такое время ни он, сопротивляясь, ни я, пытаясь следовать за ним, не смогли бы поднять тревогу, которой она более всего опасалась. Свою вину в кровавых последствиях этого предательства она отрицала, но при этом не выразила ни малейшего сожаления по поводу случившегося. «О, грех бездействия, — мысленно негодовала я, — о, гнусный сговор! Не имея смелости совершить дурное дело, но зная о нем заранее, разве менее ты виновна, если не предотвратила его? Законы Англии здесь невластны, и лорд Лейстер был им неподсуден, так отчего был он завлечен и убит — убит под кровом, который родство и гостеприимство должны были освятить вдвойне? Отчего, если даже самый убогий постоялый двор предоставил бы ему защиту?»

Так как на ее речи я отвечала лишь слезами и вздохами, она призвала монахов присоединиться к ее многословным увещеваниям: мне обещали представить меня всем сторонникам моей матери, поставить во главе английской католической партии, лишь только я добровольно раскаюсь в содеянных ошибках; если же я буду упорствовать в них, то, предваряя Божий суд надо мной, она решила покарать мое отступничество строгим заточением в тех стенах, что сейчас меня окружают. Ослабевшая и подавленная, я обещала все обдумать и с трудом добилась исполнения единственной просьбы, которую дерзнула высказать: мне предоставили печальное право плакать над гробом лорда Лейстера.

Мне было нетрудно обнаружить за завесой притворства, спеси и фанатизма сильнейшую озабоченность. Соглашение о выдаче лорда Лейстера оскорбляло те самые законы, что защищали леди Мортимер, и перед ними ей пришлось бы держать ответ, стоило ее намерению обнаружиться. Когда же к этому добавилось его убийство, убийство среди ночи, в городе, населенном преимущественно гугенотами, она оказалась в опасности, которую едва ли осмеливалась себе представить. Фанатическая вера, сделавшая ее столь популярной среди католиков, в этих обстоятельствах служила ей защитой, так как, связанные с нею общей угрозой и единством религиозных принципов, они готовы были на все ради ее безопасности. С каждым днем я все более утверждалась в своем мнении, а непреложность выбора — склонить меня на свою сторону или похоронить заживо — побуждала монахинь проявлять заботу и снисходительность с тех пор, как я, по их убеждению, стала прислушиваться к их речам.

Опасаясь пробудить во мне оскорбленные чувства и оживить предубеждения отталкивающим видом мрачного подземелья, где находилось тело лорда Лейстера, но при этом не осмеливаясь перенести прах нечестивца в свою часовню, монахини принялись украшать его временную усыпальницу напыщенно-мрачными принадлежностями похоронного обряда. Ах, то была тщетная попытка превратить мучительную тоску в печаль! Могут ли полуночные свечи, траурные завесы и черные страусовые перья дать облегчение взору, который напрасно ищет единственный желанный ему предмет? Могут ли они утешить сердце, сдавленное железной рукой несчастья? Разве могут молитвы смертных обещать бессмертное блаженство и разве могут жалкие самозваные святоши подкупить Всемогущего, сравнившись с Ним в щедрости милосердия? Нелепое заблуждение! — Такими мыслями отозвались во мне все их восторженные разглагольствования, а назойливо осаждая меня в столь неподобающий момент, они лишь укрепили мои колеблющиеся религиозные принципы. Над гробом лорда Лейстера я дала в глубине души обет — торжественный и необратимый — не знать иного Бога, кроме Бога его веры, и не искать Его иными путями. И ты, о возлюбленный мой, был