Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

- Метафизика - не моя стихия, - сказал он, и Уингфолд замолчал, видя его нежела­ние продолжать начатый разговор.

За послеобеденным вином мужчины почти не разговаривали; к тому же, оба они от­личались весьма умеренными привычками и потому почти сразу снова присоединились к дамам в гостиной. Миссис Рамшорн, по своему обыкновению, дремала в кресле и не проснулась, когда они вошли. Хелен перелистывала какие-то ноты.

- Я как раз ищу для вас одну песню, Джордж, - сказала она. - Пусть мистер Уинг- фолд послушает, как вы поёте, а то он ещё подумает, что вы бесчувственный человек из камня и железа.

- В таком случае, можно и не искать, - откликнулся её кузен. - Я вам спою кое-что новенькое.

Он уселся за инструмент и пропел следующие несколько строф. Стихи были его соб­ственные, и он, пожалуй, даже сознался бы в этом, если бы его кузина отнеслась к ним немного благосклоннее. Пел он густым, полнокровным, выразительным басом.

В мире светильник у каждого есть,

Чей-то заброшен, как старая жесть,

Кто-то в трудах забыл про него,

В чьём-то и масла - всего ничего.

А мой будет яркой лучиться звездой,

Бесстрашно смеясь над безвестною тьмой.

Эй, Солнце! Эй, Ветер! Вы здесь, друзья? Скажите, вы слуги иль неба князья? Но что мне за дело? Пока живой, Я с поднятой буду ходить головой. Смотри, братец Солнце, я тоже свечу! Как Ветер, вольготно по миру лечу!

Пусть солнце, как беглая искра, умрёт, Во мраке оставив планет хоровод. Что мне за дело? И что за беда, Коль я невредимым уйду в никуда? Эй, Солнце! Эй, Ветер! Давайте споём: Ведь скоро мы все безвозвратно уйдём!

- Не нравится мне эта песня, - проговорила Хелен, слегка нахмурив брови. - Какая- то она ... языческая.

Боюсь, она не сказала бы ничего подобного, не будь рядом священника, потому что уже давно привыкла к взглядам своего кузена. Однако сказала она это не из лицемерия, а из простого уважения к профессиональным чувствам гостя.

- Но ведь я пел для мистера Уингфолда, - возразил Баском. - Горацию она наверня­ка пришлась бы по душе.

- А вы не думаете, что вызывающий тон вашей песни показался бы ему странным? - отозвался Уингфолд. - Признаюсь, мне лично в Горации больше всего нравится его пе­чальная покорность неизбежному.

- Печальная? - переспросил Баском.

- Вам так не кажется?

- Нет. По-моему, он всячески старается не унывать и смотреть на жизнь бодрее - насколько может, конечно.

- Вот именно, насколько может. Тут я с вами соглашусь.

Тут проснулась миссис Рамшорн, разговор перешёл в другое русло, а мистер Уинг- фолд остался в некотором недоумении относительно молодого адвоката, его воззрений и того, что всё это значит. Может, всё это время английское светское общество тайно лелея­ло языческие настроения, и они вот-вот войдут в моду? Сам Уингфолд был мало знаком со взлётами и падениями светских увлечений и вполне допускал, что такое возможно.

Хелен села за рояль. У неё было безупречное чувство ритма, и она ни разу не взяла ни одной неверной ноты. Она играла превосходно и бесстрастно, ощущая от своей игры некоторое холодное удовлетворение. Пьесы, которые она выбирала, были неплохи сами по себе, но требовали не столько внутренних чувств, сколько беглости пальцев, и для их исполнения нужна была не столько выразительность, сколько виртуозность. Баском украдкой зевал, прикрывшись носовым платком, а Уингфолд разглядывал профиль игра­ющей девушки, удивляясь про себя, почему при такой гордой осанке и благородной по­садке головы, при таких правильных чертах и чудесной, матовой коже лицо её остаётся таким неинтересным. Казалось, за ним не стоит абсолютно никакого прошлого.

Глава 5. Ошеломляющий вопрос

Священнику было пора идти домой. Баском решил выйти вместе с ним, выкурить последнюю сигару. Ветер стих, сияла яркая луна. Уингфолда посетило смутное ощущение неясного контраста, и, ступив на мостовую из-за высоких кованых ворот, он невольно оглянулся. Особняк был из красного кирпича с плоским фасадом в стиле времён королевы Анны, так что лунный свет не отбрасывал на него никаких теней и освещал лишь достой­ную непритязательность его линий. Однако высоко над его крышей луна покоилась в мяг­чайшей, прелестнейшей синеве, лишь кое-где осенённой оттенявшими её облаками и ис­крами в тех местах, где эта синева загоралась далёкими звёздами. Внизу на земле царила глубокая осень, почти зима, и сухие плети плюща, прижавшиеся к стенам, шевелились в незаметном дыхании ветра, как длинные пряди старческих волос, но раскинувшееся наверху небо вполне могло бы быть небом зрелой весны, перетекающей в лето. В конце улицы возвышалась огромная, четырёхугольная колокольня, казавшаяся сейчас куда больше, чем днём. Почему-то при виде всего этого у Уингфолда возникло чувство, что за видимыми образами и очертаниями должно стоять нечто большее - словно ночь знала не­что такое, чего не знал он сам, а он поддался её настроению.

Его спутник неторопливо раскурил сигару, вынул её изо рта, с удовольствием раз­глядел вспыхивающий кончик и неожиданно рассмеялся. В смехе этом не было презрения, но весёлым или шутливым он тоже не был; это был удовлетворённый смех человека, ко­торого что-то весьма позабавило.

- Разрешите узнать, над чем вы смеётесь? - поинтересовался священник.

- Над вами, - довольно грубо, но не оскорбительно откликнулся Джордж, вновь поднося сигару ко рту.

Уингфолд не был обидчив; для этого он был слишком незначителен в собственных глазах. Но расспрашивать Баскома дальше он тоже не стал.

- Здесь очень красивая старая церковь, - сказал он, показывая на тёмную башню, вторгавшуюся в синеву неба. - Крепкая и прочная, но линии у неё изящные и простые.

- Я рад, что вам по душе её архитектура, - отозвался Баском почти участливо. - Это, должно быть, приносит вам хоть какое-то удовлетворение или даже утешение, - добавил он, и в его последние слова закралась лёгкая презрительная нотка.

- Я не очень понимаю, на что вы намекаете, - сказал священник.

- Позвольте, я буду с вами откровенен, - внезапно проговорил Баском. Остановив­шись, он развернулся к своему компаньону и вынул изо рта свою дорогую гаванскую си­гару. - Вы мне нравитесь, - продолжал он. - Человек вы, по-моему, разумный; и потом, должен же мужчина говорить то, что он думает на самом деле. Итак, скажите мне честно: неужели