Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Ибо прежде чем взойти на вершину жертвенности – на Крест и на вершину нематериальности – к Богу, Христос прошел все стадии человека борющегося. Все. Потому-то его боль так знакома нам, и мы тоже чувствуем ее, а его конечную победу мы столь сильно воспринимаем как нашу собственную грядущую победу. То глубоко человечное, что было во Христе, помогает нам понять и полюбить его, помогает пережить Страсти его так, словно это были наши собственные страсти. Не будь в нем частицы человеческого тепла, он никогда не смог бы столь уверенно и нежно тронуть сердца наши, не стал бы примером в жизни нашей. Мы видим, что он тоже борется, и это придает нам сил, ибо мы видим, что не одиноки в мире, что и он борется вместе с нами.

Каждое мгновение жития Христова есть борьба и победа. Он победил неодолимое очарование простых человеческих радостей, победил все искушения, непрестанно преобразуя плоть в дух и совершая восхождение свое. Всякое новое препятствие становилось для него новым побуждением и новой победной вехой на его пути, – нам же явлен пример, указывающий путь и вселяющий в нас мужество.

На небе и на земле, в сердце нашем и в сердце каждого живого существа веет исполинский дух, который мы называем Богом. Великий Клич. Растению хотелось неподвижно спать у стоячих вод, но Клич вскинулся в нем, потрясая корни его: «Уходи отсюда, покинь землю, иди!» Если бы дерево могло мыслить и решать, оно бы воскликнуло: «Я не хочу! Куда ты толкаешь меня? Ты требуешь невозможного!» Но Клич безжалостно потрясал корни, возглашая: «Уходи отсюда, покинь землю, иди!»

Он возглашал так тысячи веков, и вот, исполненная желания и тревоги жизнь вышла из неподвижного дерева и обрела спасение.

Появилось животное, которое устроилось в воде и грязи, – червь. «Как здесь хорошо, как спокойно и безопасно, никуда не пойду отсюда!»

Но грозный Клич безжалостно вонзился в нутро его: «Уйди из грязи, встань, породи того, кто выше тебя!» – «Не хочу! Не могу!» – «Ты не можешь, а я могу! Поднимайся!»

Снова тысячи веков, и вот появился, поначалу дрожащий и покачивающийся на слабых ногах, человек.

Мир – Кентавр. Его конские ноги прочно упираются в землю, но верхнюю половину тела – от груди до головы – терзает, воздействуя на нее, безжалостный Клич, который снова тысячи веков старается выйти, подобно мечу, из ножен животного. А теперь он старается выйти, – и это есть его новая борьба, – и из ножен человека. «Куда мне еще идти? – кричит в отчаянии человек. – Я уже дошел до вершины. Дальше – хаос». – «Дальше – я! Поднимайся!» Всякая вещь есть Кентавр. Если бы это было не так, мир сгнил бы в неподвижности и бесплодии.

Я часами бродил по пустыне вокруг монастыря, и мало-помалу Бог стал освобождаться от попов. Для меня Бог уже стал этим Кличем.

Дни проходили в этом уединении Божием, и сердце мое постепенно успокаивалось, словно находя ответ. Я не спрашивал больше, я был уверен. Откуда мы пришли, куда идем, какова наша цель здесь на земле, – все здесь, в богоисполненном одиночестве казалось мне очень простым и определенным. Постепенно кровь обрела ритм Божий: заутреня, литургия, вечерня, пение псалмов, солнце, восходящее утром и заходящее вечером, созвездия, каждую ночь нависавшие над Монастырем многосвечниками – все это повторялось вновь и вновь, следуя вечным законам, заставляя течь в том же упокоенном ритме и кровь человеческую. Мир представлялся мне деревом, исполинским тополем, а я был зеленым листиком, держащимся тоненьким черенком за ветку, и когда дул ветер Божий, я тоже извивался и плясал вместе со всем деревом.

Я беседовал со своей душой, тревожно спрашивая ее: «Ты веруешь? Ты можешь отдаться вся? Ты готова?»

Чего я желал? Подчиниться строгому ритму, вступить в воинство, устремившееся к высочайшей надежде? Отправиться в плавание на христианском «Арго» вместе с постящимися, одетыми в рубище, непорочными героями, чтобы алым парусом взмыла, взвилась по мачте чудодейственная виноградная лоза причастия, и чтобы мы отправились корсарами похищать с плеч Божиих золотое руно бессмертия?

И чтобы я тоже победил мелочность, наслаждения и смерть!

Каждый день по много часов бродил по пустыне, чувствуя, как медленно созревает во мне тайное решение, не осмеливавшееся еще явиться под своим подлинным именем. Вечером я возвращался в Монастырь. Монахи выходили из келий, дневной зной унимался, и они вдыхали свежесть спускавшейся ночи.

Одиночество смертельно для душ, которые не пылают великой страстью. Если монах не любит неистово Бога в одиночестве своем, он пропал. Некоторые монахи тронулись умом. Прикрыв глаза, не имея потребности в мысли и в желании, они усаживались в ряд во дворе, ожидая, когда пойдут в церковь, в трапезную, в кельи, и больше ничего. Память их потускнела, зубы выпали, тела болели. Это были и не люди, и не животные, и еще не ангелы. Это были не мужчины и не женщины, не живые и не мертвые, – одурманенные, сложа руки на груди, ожидали они смерти, как бревна ожидают прихода весны.

Один из них вспоминал жену и то и дело сплевывал. Другой держал за пазухой тетрадь и коробку с цветными карандашами, то и дело доставал их и рисовал всегда один и тот же рисунок, – Христа с женской грудью, кормящего Мать. Еще один каждое утро, проснувшись, спускался во двор к водной струе и мылся, неистово раздирая тело, чтобы очиститься от виденных ночью снов. И неизменно на том же месте во дворе сидел с закрытой книгой на коленях странный монах, пришедший в первый день вместе с архонтарем в настоятельские покои. Он никогда ни с кем не разговаривал, а когда я появлялся во дворе, поднимал глаза и следил за мной, и губы его улыбались то добродушно, – так мне казалось, – а то насмешливо. Как-то, когда я проходил мимо, он приподнялся и попытался было заговорить, но затем снова опустился на свое место, и улыбка исчезла с губ его.

Семь дней наслаждался я божественным одиночеством. На седьмой день ко мне в келью пришел, как всегда радушный, архонтарь.

– Святой настоятель послал меня спросить, где пребывает душа твоя, и какое решение ты принял.

– Целую руку его, – ответил я. – Прежде чем дать ответ, я хотел бы исповедоваться.

Архонтарь помолчал некоторое время, а затем спросил:

– Тебе хотелось бы остаться с нами?

– Мне хотелось бы остаться с Богом, и здесь, в пустыне, я чувствую Его ближе. Однако я боюсь, что корни, соединяющие меня с миром, еще