Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Святую Вершину – крутую твердыню, где Моисей повстречался лицом к лицу с Богом и беседовал с Ним. Издали необычайно суровые очертания вершины напоминали щетину дикого вепря. «Что рассуждаете вы о прочих горах, обильных травами, стадами, сыром? Есть только одна истинная гора – Синайская гора, куда спустился и где обитает Бог», – гласит Писание.

Иегова, грозный шейх Израиля, восседает на этом еврейском Олимпе. Восседает на вершине его, как огонь, и гора дымится. Никто да не смеет приблизиться к нему, да не смеет встретиться с ним лицом к лицу: увидевший его умрет. Иегова тождествен огню, – все, что евреи бросали в огонь, пожирал Иегова. А больше всего прочего нравилось ему пожирать детей их.

Мы поднимаемся по трем тысячам ста ступеням, ведущим от подножия горы к вершине, минуем низкую сводчатую дверь, высеченную в скале. Здесь находился духовник, исповедовавший тех, кто боялся подняться на Вершину, потому как поднимавшийся на гору Господню должен иметь чистые руки и безгрешное сердце, иначе Вершина убивала его. Ныне дверь эта покинута, – оскверненные руки и грешные сердца могут проходить без страха, – Вершина больше не убивает. Мы проходим.

Выше – пещера, из которой пророк Илья зрел видение великое. Он вошел в пещеру, и загрохотал глас Божий: «Выйди завтра наружу и стань пред Господом. Сильный вихрь промчится завтра над тобою, разобьет гору и сокрушит камни, но Господа не будет в нем. После ветра грянет землетрясение, но Господа не будет в нем. Взовьется пламя великое, но Господа не будет в нем. А затем из огня подует нежный свежий ветерок, – там будет Господь».

Так приходит дух. После вихря, землетрясения и огня – нежный свежий ветерок. Так он приходит и сегодня. Мы переживаем период землетрясения, грядет огонь, а затем, – когда? через сколько поколений? – подует нежный, свежий ветерок.

Еще выше Пахомий остановился и указал нам на скалу:

– Здесь стоял Моисей в день, когда евреи сражались с амаликитами. Пока руки его были воздеты, побеждали евреи, когда ж руки его, утомившись, опускались, евреи обращались в бегство. Тогда два жреца Аарон и Ор стали держать его руки поднятыми, пока все враги не были поглощены зевом меча!

В наивной душе Пахомия все эти легенды обретали смысл несомненного, он в восторге широко раскрывал глаза, словно рассказывал о священных чудищах, динозаврах и мегатериях, до сих пор бродивших по горам и зримых тем, кто сердцем чист.

Отец Агапий, стройный, сухопарый, по-юношески подвижный, молча шел впереди: рассказы Пахомия не нравились ему, и он спешил поскорее добраться до вершины.

Когда мы взошли на Святую Вершину, сердце мое затрепетало: никогда глаза мои не наслаждались зрелищем столь трагичным и столь восхитительным. Внизу лежала Петрейская Аравия с ее темно-фиолетовыми горами, далее – голубые горные гряды Счастливой Аравии с сочно-зеленым морем, блестевшим бирюзой. На западе дымилась под солнцем пустыня, а дальше виднелись горы Африки. «Душа отчаявшегося или гордого человека обретает здесь верх блаженства», – подумалось мне.

Мы вошли в церквушку на вершине. Пахомий поскреб ногтями стены, ища остатки старых фресок, торжествуя, указал на маленькие византийские колонны у окон, и восторженно позвал меня взглянуть на двух византийских голубей, соединивших вместе клювы, которые символизировали Святой Дух. Он старался отыскать и восстановить давнюю жизнь, не желая, чтобы прошлое прошло. На этой вершине, куда Бог спустился ненасытным пламенем, этот дух раскопок раздражал меня, и я спросил монаха:

– Как ты представляешь себе Бога, отче Пахомий?

Он удивленно посмотрел на меня, немного подумал и сказал:

– Отцом, любящим детей своих.

– И не стыдно тебе? – воскликнул я. – На вершине Синайской горы ты смеешь так отзываться о Боге? Разве ты не читал Писания? Бог есть огнь поядающий!

– Почему ты говоришь мне это?

– Чтобы ты оставил прошлое в покое, – пусть Он сожжет его! Следуй за огнем Божиим, Пахомий, и не вороши пепла!

– Не старайтесь отыскать, что есть Бог, послушайте моего совета, – заговорил, наконец, отец Агапий. – Не прикасайтесь к огню, чтобы не обжечься, не пытайтесь зреть Бога, чтобы не ослепнуть.

Он открыл торбу, которую нес на спине, вытащил оттуда двух жареных голубей, двух омаров, орехи, финики, бутылку пальмовой ракии и большой пшеничный хлеб.

– Идите сюда, поедим!

Мы вспомнили, что проголодались, устроились на каменном выступе, где якобы заметно еще место, на которое ступила нога Моисея, – углубление, напоминавшее могилу маленького ребенка. Пахомий забыл о целовавшихся каменных голубях и жадно набросился на жареных. Не часто случалось мне видеть, чтобы человек столь хищно действовал глазами, руками и зубами. Все оставшиеся косточки он сложил перед собой в кучу и обсасывал их.

– Ожили голубки, отче Пахомий! – сказал я, засмеявшись. – Сходи в церквушку и увидишь, что их уже нет на месте.

– Почему ты смеешься? Всякое бывает, – ответил Пахомий.

– Был бы Святой Дух голубем, ты бы и его съел! – сказал Агапий, которому совсем не нравилась прожорливость монаха.

Отец Агапий перекрестился, взглянул на пустыню и вздохнул.

– По чему ты вздыхаешь, отче Агапий? – спросил я, желая услышать, кем был этот строгий монах, так проворно взобравшийся на гору, хотя и был стариком.

– Как же мне не вздыхать, чадо мое? – ответил Агапий. – Руки и ноги мои все в грязи. И сердце тоже. А час, когда я предстану пред Богом, уже близок. С какими руками, с какими ногами, с какой образиной? Руки мои в крови, ноги – в грязи. Кто очистит их?

– Христос, отче Агапий, – сказал, утешая его, Пахомий. – Христос. Иначе зачем же он спускался на землю? Скажи ему: вот мои руки и мои ноги, Христос, омой их!

Я засмеялся: неужто Божье дело мыть нам ноги!

– Почему ты смеешься? – обиженно спросил Пахомий.

– С твоего позволения отвечу тебе притчей, отче Пахомий, – сказал я. – Был как-то у арапов хитрющий царь. Каждое утро собирал он перед рассветом рабов своих и не позволял им приступать к работе, пока не прикажет солнцу взойти. Пришел к нему однажды старый мудрец и говорит: «Разве ты не знаешь, что солнце не ожидает твоего приказания?» – «Знаю, мудрый старче, знаю. Но какой был бы из него бог, если бы он не мог стать моим орудием?» Теперь понимаешь, отче Пахомий?

Но пока я говорил, Пахомию попалась косточка, на которой было немного мякоти, и он жевал ее, не отвечая.

Желая переменить разговор, я обратился к Агапию:

– Как ты стал монахом, отче Агапий?

– Как стал? Я того не желал, – Бог пожелал. Когда мне исполнилось двадцать лет, овладела мной страсть пойти в монахи. Но дьявол все чинил мне