Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

лица от носа и ниже были закрыты цепочками с серебряными монетками и ракушками на концах, а волосы – собраны в остроконечный узел надо лбом, наподобие седельной луки. Все они, раскрыв балахоны, вытаскивали оттуда младенцев и усаживали их перед собой на камнях. И все они ожидали, что монахи появятся и бросят им сверху ежедневное пропитание – три круглых хлебушка для каждого мужчины, и два – для каждой женщины и ребенка. Устав гласил, что они сами должны приходить за пропитанием, и потому, отправившись из своих шатров, они проводили в пути несколько часов кряду. Однако этих хлебушков не достаточно, чтобы утолить голод, и потому они собирают акрид, которых сушат, перемалывают на муку, замешивают и делают хлеб.

С волнением смотрел я на этих далеких братьев, которые в течение веков ходят вокруг византийских стен, откуда им бросают, словно камни, маленькие, полные отрубей, хлебцы. Они живут и умирают, устрашая Монастырь. Как во времена Иофора, так и сегодня овец пасут только девочки, и никто не обижает их. Когда двое молодых людей влюбляются, они уходят тайком и отправляются ночью в горы. Юноша играет на свирели, а девушка поет, и они ни разу не прикасаются друг к другу. Юноша спускается вниз, чтобы дать за девушку выкуп, и садится у шатра будущего тестя. Приходит и девушка, отец которой закрывает ее, набросив свой бурнус. Затем приходят отец юноши и шейх. Оба отца берут пальмовый лист, тянут его в разные стороны и, разорвав, делят между собой. Отец девушки говорит:

– Я хочу за мою дочь тысячу лир.

– Тысячу лир! – говорит шейх. – Дочь твоя достойна двух тысяч лир. И жених готов дать их. Однако ради меня уступи ему пятьсот.

– Ради тебя, шейх, уступаю пятьсот, – отвечает тесть.

Тогда поднимаются другие родственники, которые к тому времени постепенно собрались и уселись, скрестив ноги, в шатре.

– Уступи ему ради меня еще сто.

– И еще сто.

– И еще пятьдесят…

– И еще двадцать пять…

И так до тех пор, пока остается только одна лира.

В эту минуту женщины, которые мелют в углу кукурузу, начинают кудахтать:

– Лу-лу-лу-лу…

Тесть поднимается:

– Ради женщин, которые мелют, отдаю мою дочь за пол-лиры.

Затем едят, пьют, танцуют, расходуют свое добро в брачную ночь.

Так тысячелетиями неизменно живут обычаи пустыни.

Юноша-критянин пришел ко мне и сказал:

– Святые отцы ждут тебя в гостевых покоях. Изволь прийти.

Около двадцати монахов сидели в большой зале для приема гостей и с любопытством рассматривали меня. Я хотел было поцеловать каждому руку, но их было слишком много, и я поленился. Поцеловал руку только настоятелю, который сидел посредине – строгий, костлявый, молчаливый. Опять кофе, ложка варенья, стаканчик пальмового вина, добрые вечные слова – «Кто ты?», «Откуда ты?», «Добро пожаловать!».

Настоятель – старый дуб, изборожденный и обугленный молниями Божьими, – смотрел на меня, но я был уверен, что он меня не видит. Зрение его уже угасало, и зримое он ясно не видел, видя уже только незримое. Он смотрел на меня, и видел за плечами моими большие города, мир, погрязший в грехе, в суете, в мерзости и в смерти.

Я сказал, что переживаю кризис, и просил позволения остаться на несколько дней в Монастыре, чтобы душа моя смогла сосредоточиться и принять решение.

– Ты стремишься к Богу? – спросил настоятель, и я понял, что только теперь он видел меня, а до этого только смотрел.

– Я стремлюсь услышать глас Его, который скажет, по какому пути идти, – ответил я. – Только здесь, в пустыне душа способна услышать.

– Здесь, в пустыне раздаются всякие голоса. И более других – голоса Бога и Искушения, отличить которые один от другого трудно. Помни это, чадо мое.

Два монаха вошли в гостевые покои, чтобы увидеть и приветствовать нового паломника. Один из них – упитанный, с курчавой бородой и ласковыми голубыми глазами – был архонтарь, пекущийся о гостях. Другой – высокий, с усталой иронической улыбкой, белоснежными бородой, усами и бровями, с очень белыми руками и длинными пальцами. Он не заговорил со мной, а только смотрел, и глаза его играли и смеялись. Смеялись или насмехались? В ту минуту я не мог понять, и понял это только несколько дней спустя.

Настоятель поднялся и протянул мне руку:

– Бог даст тебе найти в пустыне то, что тщетно искал ты в миру.

Один из монахов поспешил открыть дверь, и настоятель удалился тяжелым, медленным шагом.

Ко мне подошел архонтарь:

– Уже полдень, пожалуйте в трапезную.

Монахи с настоятелем во главе сидели за длинным столом. Трапезник принес еду – омаров, сваренных вместе с травами, хлеб и чашу вина для каждого. Отцы принялись за еду. Все молчали. Чтец поднялся на невысокий амвон и принялся нараспев читать толкование Евангелия – в тот день была притча о блудном сыне.

Во многих монастырях прочувствовал я литургический ритм трапезы, благодаря которому вкушение пищи обретает свое великое мистическое значение. Один раввин сказал: «Добродетельный человек, вкушая пищу, освобождает Бога, пребывающего во хлебе».

Чтец бубнил про блудного сына, про его мучения и унижения вдали от отчего дома, про то, как он, словно кабан, питался желудями и однажды, не выдержав, воротился к отцу…

А я, среди этого христианского благочестия, думал, что в каком-нибудь монастыре, более соответствующем нынешним тревогам и смятению душ, прочитали бы и дополнение, сделанное к притче о блудном сыне современным беспокойным человеком. Блудный сын возвратился усталый и побежденный в спокойный отчий дом. Вечером, когда он лег на мягкое ложе, готовый отойти ко сну, дверь тихонько отворилась, и вошел его младший брат. «Я хочу уйти, – сказал он. – Мне тесно в отчем доме». И старший брат, как раз вернувшийся в тот день побежденным, возрадовался, услышав слова младшего, обнял его и стал давать советы, говоря, что делать, куда идти, призывая его быть более благородным, более гордым и воздержаться от возврата в «отчий хлев», как он называл отчий дом. Старший брат проводил младшего до двери, пожал ему руку и подумал: «Возможно, он будет сильнее меня, и не возвратится».

Разве можно забыть первую ночь, проведенную в твердыне Божьей посреди пустыни? Тишина наполнилась чарами и окружила меня мощной стеной, словно я упал на дно пересохшего колодца. Вдруг тишина стала голосом, и душа моя содрогнулась.

– Чего ищешь ты в доме моем? Ты не чист, не честен, взгляд твой блуждает по сторонам, я не верю тебе. Каждую минуту ты готов на предательство. Вера твоя – нечестивая мозаика из множества неверий. Тебе неведомо,