Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

что в конце каждого пути пребывает в ожидании Бог. Ты же всегда будешь спешить, малодушно поворачивая с полпути обратно, чтобы встать на иной путь. Простой народ не видит сирен, не слышит воздушного пения. Слепой и глухой гребет он, склонившись к трюму земному. Лишь самые избранные из капитанов слышат пребывающую внутри них сирену – душу свою – и отважно следуют на ее зов. Впрочем, имеет ли жизнь еще какую-либо иную ценность? Но жалкие капитаны только слышат сирену и не верят в нее, потому что они защищены благоразумием и малодушием, взвешивают «Да» и «Нет» на чашах весов всю свою жизнь. И Бог, не зная, куда послать их, чтобы не украшать ад и не осквернять рая, велит повесить их в воздухе вверх ногами между вредом и безвредием.

Голос умолк. Я ждал. Щеки мои стали пунцовыми от стыда и гнева. И вдруг, – кто дал мне силу, не сама ли пустыня? – я поднял голову и ответил:

– Я доходил до конца пути. Но в конце каждого пути я видел бездну.

– Ты видел собственную неспособность идти дальше! Бездной называем мы то, через что невозможно навести мост. Нет ни бездны, ни конца. Есть только душа человеческая, дающая всему имена сообразно собственному мужеству или малодушию. Христос, Будда, Моисей оказались у бездны, но перебросили мост и прошли через нее. А за ними вот уже века идут толпы человеческие.

– Одно дело – герой от Бога, другое – герой, созданный собственной борьбой. Я борюсь.

Ужасающий смех раздался справа, слева и внутри меня.

– Герой? «Герой» значит – подчинение ритму, который превыше личности. Ты же – еще только смятение и бунт. Ты не можешь упорядочить хаос внутри себя и создать чистое Слово. Хныча, находишь ты оправдание: «Не вмещаюсь я в старых формах…» Но, продвигаясь вперед мыслью или действием, ты мог бы дойти до границ героического, в которых свободно умещается и трудится десяток таких душ, как твоя. Отталкиваясь от известных символов той или иной религии, ты мог бы устремиться к собственному божественному опыту и дать то, чего ищешь, сам того не зная, – соответствующий современности образ вечных страстей Божьих и человеческих.

– Ты несправедлив. Сердце твое не знает пощады. Я уже и ранее слышал тебя, беспощадный голос, на каждом перекрестке, где останавливался, делая выбор.

– Ты всегда будешь слышать меня, в каждом бегстве своем.

– Никогда я не бежал. Я всегда иду вперед, оставляя то, что любил, сокрушаясь сердцем.

– Доколе?

– Пока не достигну вершины моей. Там я передохну.

– Вершины нет. Есть только высота. Передышки нет, есть только борьба. Что это ты вдруг удивленно раскрыл глаза? Ты еще не узнал меня? Думаешь, что я – голос Божий? Нет, я – твой голос. Я всегда странствую вместе с тобой, никогда не покидая тебя. Горе, если бы я тебя оставил! Однажды, когда я вновь гневно вырвался из нутра твоего, ты дал мне имя, которое я храню, потому как оно мне нравится, – Тигрица-Спутница.

Голос умолк. Я узнал ее и укрепился сердцем. Зачем бояться ее? Мы всегда путешествовали вдвоем, вместе все повидали, вместе всем насладились. Мы вместе ели и пили за столами чужбины, вместе страдали, вместе наслаждались городами, женщинами, идеями. А когда, нагруженные добычей, все в ранах, возвращались мы в нашу тихую келью, эта Тиграица молча взбиралась на вершину главы моей – в свою пещеру. Она укладывается вкруг моего черепа, вонзает когти мне в мозг, и мы оба молча вспоминаем увиденное и мечтаем о том, что еще предстоит увидеть.

Мы радуемся, что весь мир, зримый и незримый, – великая, неразрешимая тайна. Глубокая, непостижимая, пребывающая вне разума, вне желания, вне уверенности. Мы беседуем с Тигрицей-Спутницей и радостно смеемся из-за того, что мы столь суровы, нежны и ненасытны. Мы смеемся из-за нашей ненасытности, хотя знаем несомненно, что однажды вечером поужинаем горстью земли и насытимся.

Как радостно, – о, Душа Человеческая! о, Тигрица-Спутница! – жить, любить землю, смотреть на смерть и не бояться!

На рассвете я встал, спеша пройтись по пустыне. Еще бодрствовала Денница, легкий свет едва коснулся вершин, куропатки проснулись, и вся гора Святой Вершины, на которую спустился Иегова, покрылась кудахтаньем. Небо прояснилось, снега внизу растаяли, песок поглотил их, но вверху на вершинах они все еще розовели в первых лучах солнца. Ни птицы, ни голоса, ни воды, ни зеленой травки. Безлюдная пустыня, сотворенная песками и Богом.

Конечно же, только два рода людей способны жить в такой пустыне – полоумные и пророки. Разум здесь может тронуться не от страха, но от священного трепета, и то рушится, падая ниже человеческой уравновешенности, он то взмывает и возносится в небо, встречается лицом к лицу с Богом, не обжигаясь, касается края огненной одежды Его, слушает, что Он говорит, берет это и мечет людям. Только в пустыне рождаются дикие, непокорные души, которые бунтуют даже против Бога, бесстрашно стоят пред Ним, и разум им сияет равносуще пути Божьему. А Бог смотрит на них и восхищается, потому что в них не ослабевает дыхание Его, и Бог внутри них не пал, чтобы стать человеком.

Два пророка шли по пустыне, споря друг с другом: один говорил, что Бог есть огонь, а другой – медовые соты. Они кричали, драли себе глотки, но ни один из них не мог убедить другого.

Наконец, первый возмущенно простер руку к горе напротив:

– Если я говорю правду, гора задрожит.

И едва он сказал это, гора стала дрожать.

– Это – не доказательство! – пренебрежительно ответил второй пророк. – Если я говорю правду, ангел спустится с неба омыть ноги мне.

И едва он сказал это, ангел спустился с неба и, склонившись, стал мыть ноги ему.

Тогда первый пожал плечами:

– Это еще не доказательство! Если я говорю правду, Бог возгласит: «Это правда!»

И едва он сказал это, раздался глас с неба: «Это правда!»

Тогда второй пророк снова пожал плечами и сказал:

– Это еще не доказательство!

В эту самую минуту проезжавший по небу Илья увидел смеющегося Бога, приблизился к нему и спросил:

– Почему ты смеешься, Господи?

– Я радуюсь, Илья, видя, как на земле разговаривают два истинные сына мои, – ответил Бог.

Я шел, думая с восторгом о двух суровых пророках, и казалось мне, что следы их ног до сих пор видать на песке. Блажен отец, удостоившийся родить таких сыновей. Блаженна пустыня, зревшая, как ступают по ней такие львы из дебрей Божьих.

С отцом Агапием и отцом Пахомием, живописцем, поднялись мы на