Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

нетерпения увидеть Монастырь. Немного воды в канаве, несколько финиковых пальм, каменный домик, а дальше – железный крест, вонзенный в скалу. Мы приблизились. И вдруг Таэма вскинул руку и воскликнул:

– Дер! (Монастырь!)

Внизу, на ровном пространстве между двумя высокими горами показался опоясанный высокими стенами прославленный Синайский монастырь. Я страстно желал этой минуты, но теперь, когда плод великих стараний был уже у меня в руке, радовался тихой, беззвучной радостью и уже не спешил. На мгновение возникло горячее желание вернуться обратно: жесточайшее наслаждение не сорвать, не вкусить плод желания вспыхнуло во мне. Но тут повеял вдруг мягкий свежий ветерок, насыщенный запахом цветущих деревьев, человек победил во мне, и я двинулся дальше.

Монастырь был виден теперь отчетливо – стены, башни, церковь, одинокий кипарис. Мы подъехали к разбитому у стен саду. Я заглянул за ограду и увидел красовавшиеся под солнцем посреди пустыни масличные, апельсиновые, ореховые, смоковничные и огромные божественные миндальные деревья. Сладостное тепло, благоухание, гул крохотных насекомых, Рай!

Я долго радовался этому лику Божьему – смеющемуся, любящему людей, сотворенному из земли, воды и пота человеческого. В течение трех дней передо мной был другой лик Его – страшный, чуждый цветению, весь из гранита. Я говорил: вот истинный Бог – огнь жгучий, гранит, неподвластный резцу человеческого желания. А теперь, заглянув за ограду в цветущий сад, я с волнением вспомнил слова аскета: «Бог есть трепет и слеза кроткая».

«Двух родов бывают чудеса: телесные и душевные, – говорит Будда. – В первые я не верую, верую во вторые!» Синайский монастырь – душевное чудо. Посреди безлюдной пустыни, окруженный разбойными иноверными и иноязычными племенами, вкруг колодца с водой вот уже четырнадцать веков возвышается, словно крепость, этот монастырь, противостоя осаждающим его природным и человеческим силам. Здесь, – с гордостью думал я, – пребывает высшее человеческое сознание, здесь добродетель человеческая побеждает пустыню.

С трудом удалось мне совладать со своей радостью. Я находился в библейских горах, на высоких взгорьях Ветхого Завета. На востоке – гора Премудрости, где Моисей пригвоздил к скале медного змея. Позади – страна амаликитов и горы аморреев. К северу простираются пустыня Кидар, Идумея и Феманские горы до самой Моавитской пустыни. К югу – мыс Фаран и Красное море. И, наконец, на западе – гряда Синайских гор, Святая Вершина, на которой Бог вещал Моисею, а дальше – гора Святой Екатерины.

Монастырский сад красуется под солнцем, среди снегов. Тихо шелестят маслины, среди темной листвы блестят апельсины, поднимаются вверх аскетические, совершенно черные кипарисы. Медленно, размеренно, словно дыхание Божье, доносится, услаждая обоняние и разум, благоухание цветущего миндаля.

Воистину, как только монастырской твердыне удалось устоять перед этим обворожительным дыханием весеннего ветра, за столько веков не пав в одну из весен?

Я вхожу в высокие крепостные врата Монастыря. Большой двор, посреди двора – церковь и рядом маленькая мечеть со стройным минаретом. Здесь крест соединился, наконец, с полумесяцем. Вокруг сияют укрытые снегом белые кельи, гостевые покои, складские помещения. Три монаха греются, сидя на солнце. Среди глубокой тишины слова их звучат очень чисто. Я останавливаюсь и долго слушаю. Каждый торопится заговорить, выговориться. Один рассказывает о чудесах, виденных в Америке, – пароходы, небоскребы, ночная иллюминация, женщины. Другой – о том, как жарят на вертеле барашка у него на родине, а третий – о чудесах Святой Екатерины, – о том, как ангелы взяли ее из Александрии и принесли на здешнюю вершину, где и поныне на скале виден отпечаток ее тела.

Я поднялся на башню и огляделся вокруг. Бледный монашек, увидав меня, поспешил подойти с приветствием. Он был с Крита, восемнадцати лет от роду. Густой темный пушок на его щеках светился в лучах солнца русо-каштановым цветом. Когда мы беседовали о далекой родине, подошел, с трудом ступая, старик около восьмидесяти лет, ласковый, спокойный и уже выдохшийся: у него уже не было сил возжелать ни добра, ни зла, – утроба его была опустошенной, как того и требует Будда.

Мы все трое уселись на длинной скамье под солнцем. Юноша вытащил из-за пазухи и протянул мне горсть фиников, хранивших тепло его тела. Старик, коснувшись моего колена, принялся рассказывать, как был построен и как боролся столько веков этот монастырь. Сидя под солнцем среди легендарных гор, я слушал историю Монастыря, которая казалась мне простой и правдивой, как сказка.

– Вокруг колодца, куда дочери Иофора приводили на водопой овец, на том самом месте, где была купина пылающая, но неопалимая, император Юстиниан построил Монастырь и поселил вблизи двести семей из Понта и Египта крепостными Монастыря прислуживать и защищать его. Столетие спустя пришел Магомет, и он тоже прошел через Синайскую гору. До сих пор на красном граните сохранился след от копыта его верблюдицы. Монахи приняли его с великими почестями, возрадовался Магомет, – да горят его кости в смоле адовой! – даровал монастырю великие привилегии, начертанные куфическими письменами на шкуре газели, и приложил вместо печати ладонь свою, потому как грамоте он не был обучен. Привилегии гласят: «Если синайский монах ищет убежища в горах, на равнине, в пещере или в пустыне, я буду вместе с ним и буду защищать его от всякого зла. Я буду покровительствовать синайским монахам, где бы они ни находились – на суше и на море, на востоке и на западе, на севере и на юге. Они не обязаны платить подати, ни десятины зерном, ни служить в войске, ни давать подушное. Крыло милосердия сияет над главами их…»

Старец говорил, и отрешенный от мира голос оживлял византийские стены и горы вокруг меня, а воздух наполнялся святыми и мучениками. Юноша-критянин, раскрыв рот, слушал рядом со мной в экстазе чудесную святую историю. Внизу, во дворе вышедшие из келий монахи взвешивали привезенную арабами кукурузу. На кухне через открытую дверь было видно длинный стол, заваленный большими красными омарами. Бледный монах, закутанный в коричневое одеяло, рисовал большую морскую раковину.

– Это отец Пахомий, – сказал старик и засмеялся. – Он полоумный, блаженный, потому и рисует.

– Апостол Лука тоже был живописцем, – сказал я, защищая художников.

– Это великое искушение, чадо мое. Да хранит тебя Бог. Нужно быть апостолом, чтобы устоять.

Он был прав, и я промолчал. Я встал, спустился во двор, монахи собирали снег, играли, как ребятишки, радуясь, что выпал снег и в пустыне вырастет трава, у овец и коз будет корм, а люди вдоволь наедятся хлеба.

Пришло несколько крепостных и уселось у входа в монастырь. Они курили, громко разговаривали, жестикулировали. Несколько женщин – грязных, босых, закутанных в черные балахоны; их