Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

– Я в твою ворожбу не верю, – сказал я, засмеявшись.

– Ничего, – ответил он. – Зато я верю. Этого достаточно.

Он смотрел на линии руки, на ее звезды, кресты, складки.

– Не суйся туда, куда тебя не звали, – сказал он после длительного исследования. – Ты не создан для действия, держись от этого подальше. Ты не можешь бороться с людьми, потому что во время борьбы думаешь, что твой противник может быть прав, и прощаешь ему все, что бы он ни сделал. Понятно?

– Дальше! – сказал я, уже колеблясь, потому как убедился, что этот монах, видевший меня впервые, был прав.

Он снова внимательно посмотрел на руку:

– Многие заботы снедают тебя, ты многого требуешь, много расспрашиваешь, изводишь сердце свое. Но послушайся моего совета: не спеши найти ответ. Не ищи его – он сам тебя найдет. Я тебе дело говорю: будь спокоен, ответ придет. И скажу тебе еще то, что сказал мне как-то мой старец. Один монах всю жизнь стремился к Богу. И только умирая, понял, что Бог стремился к нему.

Он снова склонился над рукой, выпучил глаза, посмотрел на меня и сказал:

– На старости лет ты станешь монахом. Не смейся: ты станешь монахом.

Ложное пророчество иной раз сбывается, – достаточно поверить в него. Вспомнилось и пророчество повитухи, которая глянула на меня, едва я появился на свет, и сказала: «Этот ребенок станет когда-нибудь владыкой!» Мне стало страшно.

– Нет! – воскликнул я и одернул руку, словно учуяв недоброе.

Прошло много времени, и слова монаха, казалось, забылись. И вот, в тот вечер, они вдруг пришли мне на ум. Я хотел было засмеяться, но не смог. Словно все это время меня обманывали, тайком толкая туда, куда я не желал идти. И смеяться я уже не мог.

Я закрыл глаза, желая уснуть и обрести избавление.

И приснилось мне, что был я бунтовщиком, за которым гонялись по улицам большого города, а затем схватили, судили и приговорили к смерти. Меня отдали палачу, и я шел впереди, а он сзади за мной с топором на плече. Я спешил. «Почему ты спешишь?» – спросил палач, который начал уже запыхаться. «Я тороплюсь, – ответил я. – Тороплюсь». И едва я сказал это, подул свежий ветерок, и палач исчез: это был даже не палач, а черное облако, которое рассеялось. Я попытался идти дальше, но не смог. Целая гора вдруг выросла передо мной – сплошные камни, кремнистые скалы преграждали мне путь. А на вершине горы было огромное красное знамя. И сказал я: «Чтобы идти вперед, нужно подняться туда. Во имя Бога!» Я перекрестился и стал подниматься. На ногах у меня были ботинки с шипами, которые, ударяясь о кремнистую скалу, высекали искры. Я поднимался все выше и выше, скользил, падал, собирался с духом и снова продолжал восхождение. Чем ближе был я к вершине, тем отчетливее видел, что это было не знамя, а пламя. Я поднимался, устремив взгляд к вершине. Нет, это было не пламя, – теперь я ясно видел, – это был Бог, но не Отец, а другой – грозный Иегова, и он ожидал меня.

Сердце в груди моей упало, в какое-то мгновение я попробовал было вернуться обратно, но устыдился. «Теперь уже поздно… – прошептал я. – Вперед!» «Тебе не страшно?» – раздался внутри меня женский голос. «Страшно!» – крикнул я так громко и так встревоженно, что проснулся.

Я сел на постели. Сновидение еще трепетало, искрясь, у ресниц, я вновь и вновь обдумывал его, не в силах уловить смысл. Почему бунтовщик? Почему палач? Почему знамя, пламя, Бог? Я тряхнул головой. «Ответ приходит, когда перестаешь спрашивать. Когда вопрос спустится из многоречивого разума в сердце и в нутро наше», – сказал я и успокоился.

«О, сладостный источник для жаждущего! Ты закрыт для говорящего и открыт для молчащего. Молчащий приходит, зрит тебя, источник, и пьет». Вечные, древние слова, которые с благодарностью прошептали в тот день уста мои.

Под окном моим проходила священная процессия. Воздух наполнился запахом ладана и мелодичным пением. Я вдруг ощутил, что был счастлив. Какое-то решение втайне вызревало внутри меня во мраке. Я не мог еще разглядеть лика его, но исполнился веры.

Я встал, оделся, открыл окно. Раскаленное небо, улица внизу была полна спешившего куда-то пестрого люда. В воздухе стоял запах гнилых фруктов, ладана и отвратительно тяжелого человеческого духа. Тучная арапка несла на голове лоток с жареной кукурузой, пронзительным голосом расхваливая свой товар, и ее белоснежные зубы сверкали в солнечных лучах. Вдоль стен скользили евреи с длинными засаленными пейсами, а их искривленные носы напоминали ядовитые жала. Католические, православные, армянские священники при встрече не здоровались друг с другом: в их руках Христос стал желтым знаменем ненависти.

Я спустился на улицу, сделал круг, в последний раз глянул на все и попрощался. В одной из витрин была старая гравюра Синайской горы: посредине – Святая Екатерина с царским венцом на челе, а по обе стороны ее – тесно прильнувшие к плечам, словно два огромных крыла, две горы – Синайская и Святая Епистимия. В одной руке у нее было перо, а другой она ласково касалась колеса, на котором претерпела мучения. Внизу на архаичном языке было написано: «Чего стоите вы, прочие горы? К чему похваляетесь, что покрыты растительностью, обильны древами и млеком густым? Есть лишь одна лесистая, тучная, благочестивая, густая, святая, чтимая, добродетельная, чистая, небесная, духовная, ангельская и божья гора богообительная – Синай».

Долго не мог оторвать я глаз от этой гравюры, и, читая слова эти, все более убеждался, что, если бы сон мой продлился, если бы я не закричал: «Страшно!» и не пробудился от этого, гора, на которую я совершал восхождение, стала бы крылом. Потому что гора эта, на которую я поднимался, вся в искрах, летящих от кремнистых камней, была восхождением борьбы моей, и если бы я добрался до вершины ее, борьба превратилась бы в крыло, и я соединился бы с тем, что было на вершине – будь то красное знамя, пламя или Бог.

Детские устремления, безумные пророчества, сновидения соединялись теперь с этой реальной, находившейся передо мною картиной Синая, и тут же решение, втайне вызревавшее внутри меня, обрело лик свой.

«Это и есть путь, – громко сказал я. – Я нашел, что нужно сделать: пойду на Синай, а там видно будет!».

21. Пустыня. – Синай

Много лет Синай, гора богообительная, сияла в мыслях моих вершиною недосягаемой. Красное море, Петрейская Аравия, маленькая гавань Райфо, дальний переезд на