Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Одна за другой прибывали волны паломников. Храм уже не вмещал людей, которые взбирались на колонны, на молитвенные скамьи, свисали с женской половины.

Дикие, исступленные взгляды впились в небольшой балдахин посреди церкви, откуда вот-вот должен был излиться святой свет. Арабы в фесках и цветастых бурнусах, с гноящимися горящими глазами, бедуины, абиссинцы, представители всех племен человеческих кричали, смеялись, стонали. Какой-то юноша потерял сознание, его бесчувственное тело вынесли и уложили во дворе. Стройный старик в белоснежной рясе с красным поясом, маронитский священник, упал на плиты пола, пуская пену изо рта.

И вдруг толпа затихла. Всюду были только горящие глаза. Появился весь в золоте патриарх, молча наклонился и вошел под священный балдахин посреди церкви. Матери подняли на плечи детей, чтобы тем было видно. Феллахи застыли с раскрытыми ртами. Секунды густыми каплями падали над головами. Воздух напрягся, треща, словно кожа на барабане. И вот луч взметнулся от священного балдахина, и Патриарх вышел с толстым пучком белых горящих свечей. С быстротой молнии весь храм от основания и до вершины наполнился огнями. Все устремились с белыми свечами к патриарху, желая получить свет. Руки опускали в огонь, а затем растирали ими лицо и грудь. Мужчины пустились в пляс, женщины визжали. Все с громкими криками ринулись к выходу.

Храм опустел. Экзотическим сном показался мне весь этот страшный гул и исступленная толпа в пестрых лохмотьях. Однако, нагнувшись к церковным плитам, я убедился, что все это восточное видение происходило наяву, потому что на плитах остались несомненные следы экстаза – апельсиновая кожура, семена подсолнуха и битые бутылки.

Я вышел во двор, вдохнул свежего воздуха и ощутил сильное желание уйти, подняться в совершенно нагие, возвышавшиеся напротив пустынные горы и шагать, шагать, не видя ничего, кроме солнца, луны и камней. Потому что, когда вокруг бушевало опьянение толпы и метались неистовые верующие, воплями своими приказывавшие Христу выйти из могилы, я не позволял сердцу моему испытать опьянение: душе, как и телу, присуще чувство стыда, и она не желает обнажаться на глазах у толпы. Но едва оставшись один, я воскликнул: «Уйти, уйти в пустыню, где ветром раскаленным носится дыханье Божье, и раздеться, чтобы оно сожгло меня».

«Не уходи, госпожа Душа, останься», – сказал Бог. «Чего Ты желаешь от меня, Господи?» «Желаю, чтобы ты разделась, госпожа Душа». «Как можно желать нечто подобное, Господи? Мне стыдно». «Ничего не должно быть между нами, госпожа Душа. Ничто не должно разделять нас. Даже тончайшая ткань. И потому ты должна раздеться, госпожа». «Я разделась, Господи. Вот я пред Тобою. Возьми меня!»

Эти вечные слова души, влюбленной в Бога, песней звучали внутри меня, и отправился я к Мертвому морю, желая увидеть пропасть, которую отверзли два греховных города, погрузившихся в глубины. Дикий солнечный свет густыми каплями падал на серые, желтые, розовые скалы, и они дымились. Время от времени проносилось горячее дыхание, наполняя мне рот и душу песком. Раскаленные камни, ни цветка, ни капли воды, ни певчей птички, которая голосом своим приветствует или ругает путника. Один только Бог, словно меч, навис в вышине надо мною.

«Это не Христос, – думал я в ужасе. – Это не сладкоречивый сын Марии. Это грозный людоед Иегова. Одного искал я, а нашел другого. Как выйти теперь из мрачных, непроходимых кругов молчания его?»

По мере того, как я углублялся в пустыню, голова моя горела все сильнее. Я взывал к Богу, чтобы Он явился и заговорил со мной. Разве не Он сотворил меня человеком? Разве человек не есть животное, которое вопрошает? И вот я вопрошаю, так пусть же Он ответит! «Господи, – тихо исповедовался я Ему среди раскаленного воздуха. – Тяжела минута сия, Господи. Что мне делать? Вложи в уста мои угль пылающий – слово. Простое слово, несущее избавление. Для того и спустился я в кладезь сей, ослепленный обильным светом, чтобы встретить Тебя. Явись же!»

Я ждал, ждал, но никто не ответил.

С раннего детства, с той поры, когда я читал во дворике отчего дома жития святых, снедало меня страстное желание пройти по землям, по которым я и ступал тогда, по камням, по которым ступал Христос, и услышать глас его. У меня всегда было, что сказать ему, и сейчас есть, – неужто он не сжалится надо мной? Он ответит мне! Мир движется, изменяя свои вопросы, тревоги, демонов, – так, может быть, у Христа есть теперь новое слово, которым он исцелит новые раны и даст любви новый, более мужественный лик?

Я шел, разговаривая сам с собой. Дышал воздухом пустыни, сотворенным из огня и песка, которым дышали, вбирая внутрь себя, пророки. И вдруг, когда я уже приближался ко дну воронки, блеснуло пепельное, неподвижное, словно расплавленный свинец, наполненное густой, загрязненной водой, словно сплошная смола, Мертвое море. Из него вытекал, направляясь в Палестину, зелено-голубой, движущийся меж камышей и солянок Иордан. Толпы мужчин в длинных рубахах творили крестное знамение, стоявший на берегу священник пел псалмы, и люди погружались в святые воды, приемля освящение.

На берегу реки стояла плетеная из камыша таверна. Старый граммофон хрипло мурлыкал скорбные арабские напевы, а тучный хозяин таверны в густо засаленном бурнусе жарил на сковородке печень и, рыча, вторил граммофону.

Ускорив шаг, я прошел по ядовитому берегу Мертвого моря и снова углубился в пустыню. Мой сердитый и испуганный взгляд был устремлен в мертвые воды, словно пытаясь разглядеть в глубинах их утонувших близнецов – города. И когда я вглядывался, желтая молния рассекла разум мой, и увидел я, как некая всесокрушающая стопа гневно прошлась здесь, наступила на оба града – Содом и Гоморру – и утопила их. Сердце мое сжалось: некая всесокрушающая стопа наступит однажды и на наши Содом и Гоморру, и этот мир, который теперь смеется и пирует, забыв о Боге, тоже станет Мертвым морем. Так, по истечении определенного срока проходит, топча пресытившиеся, перемудрствовавшие города, стопа Божья.

Я содрогнулся от ужаса. Нынешний мир иногда кажется мне Содомом и Гоморрой, незадолго до того, как Бог пройдет по ним. Я даже слышу шум Его приближающейся грозной стопы.

Стоя на низкой дюне, я долго вглядывался в проклятые воды, мысленно пытаясь извлечь из их смоляного нутра прелестные грешные города. Чтобы они на мгновение вновь блеснули под солнцем красотой своей, чтобы успеть увидеть их, прежде чем дрогнут веки мои и города исчезнут вновь.

Словно две ласкающиеся блудницы, лежали на берегу реки Содом и Гоморра. Мужчины