Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

македонской лачуги, в которой жил я, стали роскошными белыми шубами, а сухой чертополох покрылся цветом. Время от времени раздавался плач младенца, собачий лай или человеческий голос, но тут же все снова сковывала немота, и не было слышно ничего, кроме гласа Божьего – молчания.

Я подбросил в огонь полено и охапку лавровых ветвей, чтобы воздух стал пахучим, снова склонился над Гомером, но мысли мои унеслись от ахеян, троян и богов Олимпа, залитое солнцем видение встрепенулось перед глазами и пропало. И вновь внутри меня раздались рыдания.

Он пребывал в гробнице, ждал, что ученики не замедлят поднять могильный камень, наклониться, заглянуть внутрь и позвать его, чтобы он снова поднялся на землю. Но никто не приходил, и тогда скорбь овладела им, и он зарыдал.

Я смотрел, как гаснут языки пламени, видел перепуганных апостолов, собравшихся на чердаке. «Умер, умер Учитель!» И они ждали наступления ночи, чтобы покинуть Иерусалим и разойтись в разные стороны. И только одна женщина воспрянула, отказываясь принимать смерть, и в сердце ее воскрес Христос. Босая, с распущенными волосами, полунагая, она спозаранку поспешила к гробнице. Она была уверена, что увидит Христа, и увидела его. Она была уверена, что Христос воскрес, и воскресила его. «Учитель!» – воскликнула она, и Учитель услышал внутри гробницы голос ее, воспрянул и явился в утреннем свете, ступая среди весенней зелени.

Сердце мое наполнилось видением воскресения. Легкий жар, очень приятный отягощал веки мои, и кровь сильно стучала в висках. Подобно тому, как при сильном ветре облака то рассеиваются, то соединяются вновь и меняют очертания свои, становясь людьми, животными или кораблями, тогда, когда я склонялся к огню, мысли мои развеивались, и видение внутри меня распадалось, преобразовывалось и становилось ликами людей, сотворенными из страстного желания и воздуха. Но и лики эти рассеялись бы вскоре и, подобно дыму, кольцами закружились бы в голове моей, если бы не пришли поначалу робкие и сомневающиеся, а затем все более смелые и уверенные слова, претворяющие зыбкое в незыблемое. Я понял, что оплодотворяющий ветер, дунувший в нутро мое, уплотнился и стал зародышем, который бился, стремясь выйти наружу.

Я взял перо и принялся писать, чтобы обрести облегчение, – чтобы родить.

Я начал не с начала. Перво-наперво нетерпеливо взметнулась с распущенными волосами, вся в слезах Магдалина: она вскочила со сна до рассвета, увидав в грезах своих Учителя и, подобно птицелову, заманивающему птиц, стала взывать к нему:

О, что это за благо, коль не в силах я

Подняться, из-за нежности воздушной!

Воспрянь же, сердце, бейся, – отворится твердь!

Трепещут крыльями мои земные руки.

Увы мне! – тело тяжко, не спешит рассвет.

Чуть потерпи, душа, – оденусь и пойду.

В наряд невесты, в украшенья наряжусь,

Ступни, ладони хной накрашу, а глаза –

Сурьмою, брови ж родинкой сочту.

Ведь, как любовь земная, нежно в грудь стучит

Простор небес. Приемлю я, склоняясь,

Как человека, Слово, с радостью, в слезах.

Когда ж приду я по тропе расцветшей

К возлюбленной твоей могиле, как жена,

Которую оставил милый, обниму твои,

Христос, колени бледные и удержу тебя…

И буду говорить, к ногам твоим прильнув…

Хоть отреклись все, Христос, ты не умрешь:

Я на груди храню живую воду, –

Тебе я дам испить, и ты взойдешь опять

На землю. Вместе мы отправимся в поля.

Я буду щебетать, как пташка, что влюбленно

Сидит средь снега на ветвях миндаля

И песнь поет самозабвенно, клювик

Поднявши в небо, чтоб расцвел миндаль!

Я не мог больше спать, – я спешил. В тот миг, когда лики стали четкими, я спешил, чтобы успеть закрепить их четкими словами – апостолов, Магдалину, Христа, туман, становящийся телом, ложь, становящуюся истиной, душу, взлетающую на самую высокую ветвь надежды и поющую там…

Через несколько дней и ночей рукопись всей трагедии уже лежала у меня на коленях, и я крепко держал ее, как мать держит новорожденного сына.

Наступил Великий пост, близилась Пасха. Я гулял по полям, мир стал раем, земля покрылась сочной зеленью, снега Олимпа сверкали под солнцем, ласточки вернулись и, словно челноки ткацкого станка, выписывали весну в небе, крохотные белые и желтые полевые цветы приподнимали своими головками землю и тоже выходили к солнечному свету поглядеть на мир. Некто приподнимал над ними могильный камень земли, и они воскресали. Кто был этот Некто? Конечно же, Бог, и лики его были несметны – то цветок, то птица, то побег винограда, то зерно…

Я гулял среди цветущих полей, и сладостное головокружение перемещало вокруг меня время и место. Это была не Греция. Казалось, что я ступаю по земле Палестины и вижу еще совсем свежие следы, оставленные стопами Христовыми на мягкой весенней земле, а вокруг возвышаются святые горы – Кармил, Гельвуй, Фавор. Не пшеничные всходы поднялись во весь рост с земли, но Христос воспрянул из гробницы своей, не красные анемоны расцвели, но алела кровь его…

Как-то раввина Нахмана спросили: «Что ты имеешь в виду, когда призываешь нас отправиться в Палестину? Палестина – конечно же, некая идея, некий далекий идеал, которого когда-нибудь должны достичь души евреев». Нахман разгневался, ударил о землю посохом и воскликнул: «Нет! Нет! Когда я говорю: “Палестина”, то имею в виду камни, травы и землю Палестины. Палестина – не идея, а камни, травы и земля. Туда мы должны отправиться!»

Туда должен отправиться я! Увидеть и ощутить прикосновением моим горячее тело Палестины, а не наслаждаться им в воображении, бродя по горам и полям Греции. Дышать ее воздухом, ступать по земле, прикасаться к камням, как дышал, ступал и прикасался Христос, пройти путь, который отметил он кровью своею, пребывая среди людей. Уехать! Может быть, там я и найду то, чего тщетно искал на Афоне.

Снова ветром странствий повеяло в мыслях моих. Доколе этот ветер будет веять в мыслях моих? Дай, Боже, чтобы до самой смерти! Какое это наслаждение – оторваться от земли и отправиться в путь! Разрубить веревку, связывающую тебя с тем, что надежно, и отправиться в путь! Оглянуться и увидеть, как горы и люди, которых любишь, удаляются от тебя!

Близилась Страстная неделя. Во всем христианском мире Христос снова страдал на кресте, снова открывались пять бессмертных ран, и снова Магдалина-сердце приходила бороться со смертью. Какое счастье иметь еще такое сердце,