Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

взывал: «Пусть даже не увижу, коль недостоин, пусть не увижу Бога, но смогу хотя бы почувствовать незримое присутствие Его, чтобы и я возрадовался, хотя бы всего на мгновение, поняв, что я – христианин, и годы, проведенные в монастыре, не пропали зря». Я звал, плакал, постился, но все тщетно, тщетно! Сердце мое не могло открыться и впустить Бога: Сатана его запер и держал ключи.

Он посмотрел на меня. Даже брови поднял, чтобы лучше видеть.

– Зачем я тебе все это рассказываю? – сказал он, словно журя меня. – Кто ты? Откуда ты? Чего тебе надо на Афоне? Почему я должен довериться тебе? Почему я хочу сказать тебе то, что ты сейчас услышишь, и в чем я еще не исповедовался даже моему духовнику, что гнетет меня и погружает в ад? Почему? Почему?

Он удивленно смотрел на меня, ожидая ответа.

– Может быть, такова воля Божья, – ответил я. – Может быть, Бог послал меня на Святую Гору, чтобы услышать тебя. Неужто ты, отче Игнатий, думаешь, что разум человеческий может знать, какие пути избирает Бог, дабы избавить тебя от этой тяжести?

Монах склонил голову и на минуту погрузился в раздумье.

– Может быть… Может… – сказал он наконец.

Он решился и продолжал, уже не останавливаясь:

– Итак, много лет мучился я, чувствуя, что жизнь моя пропадает зря. Не было никакого толку ни от молитв, ни от постов, ни от одиночества. Не этот путь, – начал подозревать я со страхом, – не этот путь выведет меня к Богу. Другой путь, другой, но какой? И вот однажды святой настоятель велел мне отправиться вести надзор за монастырским подворьем подле Салоник. Было лето, время жатвы, и нужно было присутствовать там, чтобы работники не крали.

Двадцать один год не покидал я монастыря, не видел людей с детьми, не слышал смеха, не видел женщины. В поле стояла сильная жара. Мне то ли было, то ли не было сорок лет. Двадцать один год провел я в заточении, и вот двери темницы открылись, и я вдохнул чистого воздуха. Я уже забыл, как дети играют и катаются по земле, как женщины с кувшином на плече идут к источнику, как юноши сидят и пьют в тавернах, заложив за ухо ветку базилика. У входа в подворье женщина кормила ребенка грудью. На мгновение, – да простит меня Бог, – мне показалось, что это Дева Мария, и захотелось стать пред ней на колени и поклониться ей. Я ведь двадцать лет женщины не видел, и был в полной растерянности.

А она, увидав меня, застегнула блузу, спрятала грудь и склонилась, чтобы поцеловать мне руку.

– Добро пожаловать, отче Игнатий, – сказала женщина. – Благослови нас.

Я же, – сам не знаю, почему, – разозлился, отнял руку и прикрикнул:

– Не корми грудью на виду у мужчин! Ступай внутрь!

Она покраснела, прикрыла рот платком, который был повязан у нее на голове, и, не проронив ни звука, пошла внутрь, не на шутку испугавшись.

Монах закрыл глаза, конечно же, чтобы снова увидеть ворота, женщину и расстегнутую блузу.

– Что же дальше было? – спросил я, потому как монах замолчал надолго.

– Здесь-то и начинается восхождение, – ответил монах. – Вернее сказать, нисхождение. Мы договорились, что ты выслушаешь меня, не будешь кричать и не уйдешь. Я не виноват, – Сатана виноват. И даже он не виноват, – все это от Бога. Даже если листок упадет с древа, Он его ниспровергает, – говорит Святое Писание. А тут речь о душе идет… Я говорю так для успокоения совести, но нет ей успокоения. Днем она молчит, а ночью просыпается и кричит мне: «Ты виноват!»

Я говорил о женщине, которая кормила грудью у входа. С той минуты, как увидел я ее грудь, не было мне больше покоя. Великий отшельник, Святой Антоний говорит: «Если, пребывая в покое, ты слышишь чириканье воробушка, в сердце твоем уже нет прежнего покоя». Так ежели чириканье воробушка возбуждает сердце наше, что же способна сотворить нагая грудь женщины! Не забывай при этом, что, войдя в монастырь, я был еще юн и не успел познать женщины. Почему я говорю «познать»? Я даже не прикасался к женщине. Что было делать? Как заклясть Сатану? Я ударился в посты и молитвы, взял плеть, которой стегают быков при молотьбе, и яростно стегал ею собственное тело, да так, что оно превратилось в сплошную рану. Но все было тщетно, тщетно! Стоило чуть поблекнуть свету лампады, как белая грудь светилась в полумраке перед взором моим. А однажды ночью привиделся мне страшный сон, воспоминание о котором до сих пор повергает меня в ужас.

Язык уже не повиновался ему, во рту, видать, пересохло, но я беспощадно спросил:

– Какой сон?

Он утер пот со лба, вздохнул.

– Приснилась мне белая грудь. Не тело и не женщина. Глубокий мрак, а во мраке – белая грудь, и я, припав к ней, в рясе, в скуфье, с черной бородой, сосал ее…

Он издал стон, словно промычал бычок, и умолк.

– А дальше? Дальше что? – беспощадно спросил я.

Желание услышать возобладало во мне над добротою. Это было не любопытство, но глубокое сострадание к злополучному человеку, который хочет, хочет, но не может.

– Что ж ты настаиваешь? Разве тебе не жаль меня? – спросил монах, умоляюще глядя на меня.

– Нет, – ответил я и тут же устыдился. – Да, мне жаль тебя, поэтому я и настаиваю. Вот увидишь: как только ты расскажешь, тут же полегчает.

– Ты прав… Да, да, как только я расскажу, тут же полегчает. Слушай же. Женщина, которую я видел в первый день у ворот, каждый вечер приносила мне на ужин тарелку еды и стакан вина. Но в последние дни я к этому не прикасался. Утром она приходила и забирала обратно. На минуту она задерживалась, словно желая спросить, почему я не ем, но не решалась. И вот как-то вечером, – это был воскресный вечер, – она была отдохнувшая, потому как не измучилась от жатвы в поле, вымыла волосы и надела воскресное платье, – как сейчас помню, зипун с красной вышивкой. Было жарко, и она слегка расстегнула рубаху, так что виднелась шея на один палец. Волосы она умастила лавровым маслом, как это делают женщины на селе, и они пахли. Не знаю почему, но это напомнило мне церковь на Пасху, когда мы украшаем ее миртом и разбрасываем по полу листья лавра. И все благоухало лавром и воскресением.

Она поставила тарелку и вино на стол, набралась… (Кто знает почему? Потому что была после купели? Потому