Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Я смотрел, как добрый Акакий потеет от обильной еды, обильного тепла, идущего от очага, и от воспоминаний о грозном аскете, и думал, какого розовощекого Антония, должно быть, раскрашивал он весь день напролет. И овладело мной сатанинское желание сказать ему: «Ступай, трудись, злополучный, потому как ничего у тебя нет». Корка из жира, привычек и малодушия покрывает душу: к одному стремится она во глубине заточенья своего, но иное вершат жир, привычки и малодушие. Однако я промолчал. Промолчал из малодушия.

Ночью перед сном я признался в том моему другу.

– Ты поступил так из вежливости, а не из малодушия, – сказал он, успокаивая меня. – Из жалости, как бы не обидеть столь доброго человека, а может быть, и будучи уверен, что слова твои пропадут зря.

– Нет, нет! – запротестовал я. – Даже если это так, как ты думаешь, мы должны превозмочь эти мелкие добродетели – вежливость, жалость, целесообразность. Мелких добродетелей я боюсь намного больше, чем больших пороков, потому что у них прелестное личико, и они легко обманывают. Я утверждаю, что поступил так из малодушия, и предпочитаю худшее объяснение, чтобы устыдить душу мою, дабы впредь она не поступала подобным образом.

Утром, на застекленной веранде скита в окружении раскрашенных розовощеких святых и пухленьких Богородиц мы с десятком живописцев в рясах пили молоко и жевали вкусные пшеничные сухари с обильными добавками. Через просторные окна вливались очень мягкий свет зимнего солнца и медовый запах сосны. Мы разговаривали и смеялись. Это была не Святая Гора Афон: Христос воскрес здесь и смеялся вместе с нами. Монахи рассказывали о сотворенных святыми чудесах, поблескивая глазами, как бы и веря в то и не веря, а лица их сияли какими-то дальними отблесками.

Самый молодой из художников – отец Агапий с блестящей черной бородкой и красными губами, вытянув руку, показывал нам свою картину, висевшую на противоположной стене.

– Это великий подвижник Арсений, – восторженно говорил он о своем произведении. – А женщина, стоящая перед ним на коленях, – знатная римская красавица, которая через горы и моря пришла поклониться подвижнику. Но гляньте: подвижник указывает перстом на море, а брови его нахмурены. Я хочу передать, как он разгневался и прогоняет ее. «Уходи, – говорит он. – И не признавайся никому, что видела меня, потому как море станет дорогой, по которой женщины будут устремляться в пустыню мою». «Молись за меня, отче!» – просит женщина. «Буду молиться Богу, женщина, чтобы забыть тебя», – отвечает подвижник.

Художник лукаво глянул на нас и спросил:

– Что бы это значило: «Буду молиться Богу, чтобы забыть тебя…»?

Мы молчали, не поняв, что имел в виду художник.

– Это значит, что подвижник увлекся красотой женщины, потому и просит, чтобы Бог помог ему забыть ее.

– И он забыл ее? – спросил мой друг, подмигнув монаху.

– Разве такое забывается? – ответил тот, но, заметив, что старец Аввакум сурово смотрит на него, раскаялся в невольно вырвавшихся словах и прикусил свои полные красные губы.

Монастырь Святого Павла. Изумительная поездка на лодке в монастырь Святого Павла. Море играло тысячами красок – нежно-лазурное, зеленое и перламутровое. Нависающие над ним кроваво-красные скалы, черные пещеры, дикие голуби и неожиданно появляющиеся ровные белоснежные пляжи.

Сегодня мой друг был в очень хорошем настроении, и лодка вся сотрясалась от раскатов его громового смеха. Я предложил ему рассердиться по-китайски, и он тут же с поразительной готовностью принялся гневно извергать из уст целый поток вымышленных китайских слов. Казалось, что лодка не выдержит моей радости. «А теперь влюбись по-арабски», – сказал я, и он с безудержным пафосом принялся признаваться в любви воображаемой аравитянке. Так, почти в мгновение ока достигли мы пристани Святого Павла и стали подниматься по крутому подъему к монастырю.

Привратник был кефаллениец – хитрющий старик-весельчак. Дни напролет просиживал он за вратами, коротая часы тем, что вырезал из дерева карманным ножиком, как сам он говорил, «маленьких Христосиков, святошечек и бесиков». Он пристально посмотрел на нас и засмеялся:

– Чего вам здесь надобно, путники неразумные?

– На паломничество пришли, старче.

– На какое еще такое паломничество? Вы что, не в своем уме?

– В монастырь!

– В какой еще монастырь!? Нет здесь больше никакого монастыря! Монастырь – это мир: возвращайтесь обратно в мир, послушайтесь моего совета!

Мы смотрели на него, разинув рты, так что ему в роде бы даже стало жаль нас:

– Я пошутил. Проходите. Добро пожаловать!

Мы вошли во двор, окруженный кельями. Монах вытянул руку и едко сказал:

– Вот улей Божий. Вот кельи. Когда-то в них пребывали пчелы, изготовлявшие мед. Сейчас там – трутни, а жало у них – Боже, упаси!

И он засмеялся.

Мы не проронили ни слова, но на душе стало тяжело. Стало быть, святой монастырь совсем утратил свое божественное содержание, а монахи окончательно стали пустым коконом, из которого улетела прочь святая бабочка!

Устало влача ноги, мы поднялись по каменным ступеням в гостевые покои. Мой друг взял меня за руку и сказал сочувственно:

– Держись! Не расстраивайся! Только бы души наши были в порядке и не пали: ведь если несколько душ в мире падет, мир рухнет, ибо души эти – столбы, на которых держится мир. Их совсем немного, но вполне достаточно.

Он потрепал меня по плечу.

– Держись, горемычный Месолонги! – сказал друг и засмеялся.

Мы вошли в гостевые покои. Несколько важного вида эпитропов сидели кругом, сложив руки на животе, а посредине, – изящный, с курчавой черной бородой, женственным лицом, белыми руками, в черном шелковом клобуке, – восседал настоятель. С особым жеманством он поднес нам для поцелуя руку, а затем спросил, что делается в мире, и нет ли у нас газет.

– Что там в Англии происходит? – спросил один из эпитропов. – А в Германии что? Говорят, дело идет к войне.

– И хорошо, если дойдет! – сказал другой, подмигнув своему соседу. – Свернут Германии шею!

Толстый верзила, услыхав эти слова, вскочил и пнул стул ногой.

– Германия всех их в порошок сотрет – и Англию, и Францию, и Россию, а если нет – можете мне нос отрезать! Германия сегодня – Мессия! Германия спасет мир!

– Успокойся, Герман! – сказал настоятель, прикрыв белой рукой рот, чтобы не рассмеяться.

Затем он обратился к нам:

– Не слушайте его. Имя у него – Герман, поэтому он и стал германофилом, а братья его дразнят.

Начавший было завязываться разговор прервал удар ноги в дверь, которая резко распахнулась, и внутрь ворвался исступленный худощавый монах огромного роста с разбитой головой, кровь из которой струилась ему на бороду и на