Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

class="p1">– Все звезды, брате, – ответил тот, – были монахами, свидетельствовали на земле о вере Христовой и взошли в лоно Авраамово. Лоно же Авраамово, запомни, есть небо.

Я слушал их и восхищался душой человеческой, которая всесильна претворять все, подчиняя своим мечтам. Вкруг незыблемого образа, бессмертной полярной звезды – Христа верующие вращают небо и землю, заставляя их служить ему. Христос есть Великий Ответ на все вопросы: все объясняется, освещается, упорядочивается, и душа успокаивается. Спрашивает, мучается в тревоге, сбивается с пути, впадает в отчаяние только неверующий.

Несколько дней спустя на Афоне полоумный, невменяемый аскет, забравшийся в пещеру над морем, изрек слова, заставившие меня замолчать.

– Ты сошел с ума, злополучный, – сказал я, желая задеть его.

Он засмеялся:

– Я отдал ум и обрел Бога. А это все равно, что за ломаный грош приобрести Рай. Как по-твоему, чадо, удачная у меня покупка?

И чуть помолчав, добавил:

– Послушай-ка и запомни вот что. Жил когда-то на свете великий царь – красавец, охочий до пиров да забав, и с гаремом в 365 жен. Пошел он как-то в монастырь, увидел подвижника, глянул на него сочувственно и сказал: «Как велика жертва твоя!» «Твоя жертва, царь, еще больше», – ответил подвижник. «Как же так?» – «Я отрекаюсь от мира недолговечного, а ты – от вечного».

Вблизи, за каштанами колокол зазвонил к вечерней. За поворотом дороги показался монашеский поселок. Мы ускорили шаг.

Бакалейщики, зеленщики, повара, мелкие торговцы, мусорщики – все монахи. Невыносимо тоскливый мужской поселок – без женщин, без детей, без смеха. Одни бороды – черные, русые, каштановые, серые, белоснежные, то заостренные клином, то распластанные веником, то густые, кучерявые, цепкие, как отборная цветная капуста.

Мы направились в Протат – здание, где заседают эпитропы двадцати монастырей. Восседая на своих скамьях, они пробежали по нам быстрыми, лукавыми, подозрительными взглядами. Мы сказали, что двое добрых христиан, исполненных стремления к Богу, пришли на паломничество: мы еще молоды и прежде, чем принять на себя бремя мирское и связать себя узами брака, пришли сюда, в Сад Пречистой Девы, чтобы милость Ее озарила нас и указала путь, – мы пришли, повинуясь Ее милости.

Друг мой говорил своим громовым голосом, охваченный поэтическим восторгом, все более распаляясь, монахи же слушали его, разинув рты, а некоторые крепко зажали бороду в кулаке. По мере того, как друг говорил, я тоже все глубже вникал в смысл и все яснее понимал, зачем мы действительно пришли на Афон. Друг мой, несомненно, тоже того не знал, но уяснил во время собственной речи.

Монахи что-то пошептали друг другу на ухо, пошушукались, а затем, встав все разом со своих мест, вручили нам письменное разрешение посетить все монастыри и скиты, совершая в них поклонение и оставаясь дотоле, доколе милость Пречистой Девы не даст нам знак, что паломничество окончено.

Путь наш начался. Словно старые паломники, тихо беседуя о Боге, судьбе человеческой и своем долге – три темы, неизменные во время всего нашего пути, – двигались мы от монастыря к монастырю, от чуда к чуду, возбужденные и счастливые. Я вел дневник, занося в него каждый вечер плоды, собранные в течение минувшего дня. Спустя сорок лет я листаю его пожелтевшие страницы и вновь переживаю те божественные, кажущиеся невероятными дни. Каждое слово, даже самое незначительное, воскрешает во мне радости, желания, беспокойство юности и те безумные планы спасения души своей, которые строили когда-то два друга. Всю дерзость, наивность и благородство юности.

Иверский монастырь, 19 ноября. Утром – прогулка по берегу. Фиал водосвятия, маленькая часовенка с иконой Богородицы, по щеке которой струится кровь. Два монаха-рыбака тянут невод, в котором пляшет рыба.

Возвращаемся в монастырь. Что за чудо эта Богородица Вратарница: большие печальные глаза, витые, кольцеобразные губы, твердый подбородок, нежность, горечь, все радости и скорби человеческие!

А какие божественные минуты пережили мы ночью, смотря на совершенно белое вздыхающее море и огромную луну над ним.

– Сегодня луна воистину исполняет свое назначение – освещает вечное, – сказал мой друг.

Склонив головы друг к другу, мы тихо беседовали. Нужно, – говорили мы, – нужно принять радикальное решение – каждое мгновение жить вечностью.

Всюду, куда бы мы ни пошли, за нами молча следовал монах – бледный, болезненный. Он непрестанно кашлял, плевался и чесался, но лицо его сияло от счастья.

– Должно быть, помешанный, – сказал мой друг.

– Должно быть, святой, – сказал я. – Разве ты не видишь, как сияет лицо его? Словно озаренное солнцем.

Мы остановились, он подошел к нам и сказал:

– Я – отец Лаврентий, полоумный, как вы, должно быть, слышали.

– Ты счастлив – живым вошел в Рай: лицо твое сияет, – сказал мой друг.

– Слава Богу, – ответил монах и перекрестился. – То, что другие называют помешательством, я называю Раем. Но открыть врата было очень нелегко.

– Какие еще врата?

– Райские, брате. Придя в монастырь, я поначалу только плакал и дрожал от страха. Думал о Рае и плакал, думал об аде и плакал. Но однажды утром проснулся и сказал: «Зачем плакать? Разве Бог – не Отец наш? Разве мы – не чада Его? Чего ж бояться?» С того дня меня и зовут помешанным.

Он вытащил из-за пазухи кусок черствого хлеба, протянул нам и сказал:

– Это хлеб ангелов, отведайте его. Отведайте, и у вас тоже вырастут крылья, злополучные!

Ставроникита, 21 ноября. Чудесная гора над морем. Старый привратник – давным-давно бурей разбитый критский корабль, – схватил меня за руку:

– Эй, ты кто такой?!

– Критянин.

– Заходи!

В келье монашки разучивали византийскую музыку и громко пели по слогам первые ноты: словно горящую лампаду, поддерживают они традицию своими немытыми детскими руками.

Каким исполинским луком изогнулось над башней монастырской море!

А затем, в том же монастыре какое глубокомыслие и преждевременная божественная серьезность на личике двенадцатилетнего Христа! Крутой, сводчатый лоб, нежная грудь, глубокий, задумчивый взгляд, – воистину сын Вратарницы. Большая икона Святого Николая Устричного, – в лоб ему впилась огромная устрица, а руки словно источают соленую влагу морскую.

Я беседую с критянином-привратником.

– Как ты стал монахом?

– Как-то тетка читала мне Евангелие, и я сказал себе: мир ничего не стоит.

Невозможно забыть прислуживавшего нам за столом отца Филимона. Стремительный, словно дамасская сабля, словно ангел, исполненный огня. Он с радостью прислуживал и повиновался, желая, чтобы ему приказывали. Радость его была столь велика, что он не мог удержаться от смеха и все смеялся.

– Когда же и я увижу Бога? – спросил я его.

– Это легко, очень легко, – ответил он. – Открой только глаза твои, и сразу же увидишь Его.